Так давайте же выпьем за Кого-то.
Благослови его бог!
На другой день Ричард немного опоздал, но ждала я его недолго, и мы отправились в парк.
Утро было ясное и росистое, небо без единого облачка.
Весело пели птички; дивно красиво искрились капельки росы на траве, зарослях папоротника и листве деревьев, а леса как будто стали еще пышнее, словно в прошлую тихую ночь, когда они покоились в непробудном сне, Природа, проявляясь во всех мельчайших жилках каждого чудесного листика, бодрствовала дольше обычного, чтобы прославить наступающий день.
— Что за очаровательное место! — воскликнул Ричард, оглядываясь кругом.
— С тяжбами связано столько всяких ссор и раздоров, а тут ничего этого нет.
Зато здесь были иные горести.
— Знаете, что я вам скажу, милая девушка, — продолжал Ричард, — когда я, наконец, приведу в порядок свои дела, я приеду сюда отдыхать.
— Не лучше ли отдохнуть теперь же? — спросила я.
— Ну, что вы — отдыхать теперь, или вообще делать что-нибудь определенное теперь, это не так-то легко, — возразил Ричард.
— Короче говоря, невозможно, по крайней мере для меня.
— Почему же нет? — спросила я.
— Вы сами знаете, почему, Эстер.
Если бы вы жили в недостроенном доме, зная, что его придется покрыть кровлей или снять ее, зная, что его будут сносить или перестраивать сверху донизу уже завтра или послезавтра, на будущей неделе, через месяц или в будущем году, вам трудно было бы там отдыхать — волей-неволей вам пришлось бы вести беспорядочную жизнь.
Так живу и я.
Вы сказали: «Отдохнуть теперь же».
Но для нас, истцов, нет слова «теперь».
Я была почти готова поверить в притягательную силу суда, о которой мне столько говорила моя бедная маленькая слабоумная приятельница, потому что снова увидела, как лицо Ричарда омрачилось по-вчерашнему.
Страшно подумать, но что-то в нем напоминало несчастного, теперь уже покойного «человека из Шропшира».
— Милый Ричард, наш разговор начался плохо, — сказала я.
— Я знал, что вы это скажете, Хлопотунья.
— Не я одна так думаю, милый Ричард.
Не я предостерегала вас однажды, умоляя не возлагать надежд на это фамильное проклятие.
— Опять вы возвращаетесь к Джону Джарндису! — с досадой сказал Ричард.
— Ну что ж, придется нам поговорить о нем рано или поздно — ведь самое важное, что мне нужно сказать, касается его; так уж лучше начать сразу.
Милая Эстер, неужели вы ослепли?
Неужели вам не ясно, что в этой тяжбе он заинтересованное лицо, и если ему, быть может, на руку, чтобы я в ней не разбирался и бросил о ней думать, то это вовсе не на руку мне.
— Эх, Ричард, — сказала я с упреком, — вы видели мистера Джарндиса, беседовали с ним, жили у него, знали его; так как же вы можете так говорить, — хотя бы мне одной и в уединенном месте, где никто нас не может услышать, — и как у вас хватает духу высказывать столь недостойные подозрения?
Он густо покраснел; должно быть, врожденное благородство пробудило в нем угрызения совести.
Помолчав немного, он ответил сдержанным тоном:
— Эстер, вы, конечно, знаете, что я не подлец и что с моей точки зрения подозрительность и недоверие — это дурные качества в юноше моих лет.
— Безусловно, — сказала я.
— Я совершенно в этом уверена.
— Что за милая девушка! — воскликнул Ричард. — Очень похоже на вас и утешительно для меня.
А я нуждаюсь хоть в капельке утешения, — так мучит меня вся эта история, потому что как бы хорошо она ни кончилась, она все-таки неприятная, о чем мне излишне говорить вам.
— Я отлично знаю, Ричард, — сказала я, — знаю не хуже, чем… чем, скажем, вы сами, что подобные заблуждения чужды вашей натуре.
И я не хуже вас понимаю, что именно заставило вас перемениться так резко.
— Нет, нет, сестричка, — проговорил Ричард более веселым тоном, — вы-то уж, во всяком случае, будьте ко мне справедливы!
Если я имел несчастье подпасть под влияние тяжбы, то ведь и мистер Джарндис его не избежал.
Если она слегка развратила меня, то, вероятно, слегка развратила и его.
Я не говорю, что он сделался бесчестным человеком, оттого что попал в это сложное и неопределенное положение; нет, человек он честный, в этом я не сомневаюсь.
Но влияние тяжбы оскверняет всех.
Вы же знаете, что всех.
Вы слышали, как он сам всегда утверждал это.
Так почему же он один уберегся?
— Потому, Ричард, — объяснила я, — что он человек незаурядный, и он твердо держится за пределами порочного круга.
— Ну да, потому-то, потому! — со свойственной ему живостью отозвался Ричард.
— Что ж, милая девушка, может, это и вправду умней и расчетливей, когда притворяешься равнодушным к судьбе своей тяжбы.
Глядя на тебя, прочие истцы начинают относиться спустя рукава к защите собственных интересов, и может случиться так, что некоторые люди сойдут в могилу, некоторые обстоятельства исчезнут из людской памяти, и под шумок произойдет немало событий, довольно-таки выгодных для тебя.