Утешительно было сознавать, что он нашел, наконец, куда приклонить голову.
— А вы, Кедди, — спросила я, — очень заняты, наверное?
— Да, дорогая, очень занята, — ответила Кедди.
— Открою вам большой секрет: я сама готовлюсь давать уроки танцев.
У Принца слабое здоровье, и мне хочется ему помочь.
Уроки здесь, в других школах, у учеников на дому да еще возня с подмастерьями, — право же, у него, бедняжки, слишком много работы!
И опять мне так странно было слышать о каких-то «танцевальных подмастерьях», что я спросила Кедди, много ли их?
— Четверо, — ответила Кедди.
— Один живет у нас и трое приходящих.
Очень милые ребятишки; но когда они сходятся вместе, им, как и всем детям, конечно, хочется играть, а не работать.
Так, например, мальчуган, которого вы только что видели, вальсирует один в пустой кухне, а остальных мы рассовываем по всему дому — кого куда.
— Лишь для того, конечно, чтобы они сами упражнялись делать «па»? — предположила я.
— Именно, — подтвердила Кедди.
— Каждый день они несколько часов практикуются в «па», которые им показали.
Но танцуют они в классе, а теперь, летом, мы проходим фигуры танцев каждое утро, с пяти часов.
— Ну и трудовая жизнь у вас! — воскликнула я.
— Вы знаете, дорогая, — отозвалась Кедди с улыбкой, — когда приходящие подмастерья звонят нам утром (звонок проведен в нашу комнату, чтобы не беспокоить мистера Тарвидропа-старшего), я открываю окно и вижу, как они стоят на улице с бальными туфлями под мышкой — ни дать ни взять мальчишки-трубочисты.
Теперь хореография предстала передо мной в совершенно новом свете.
Кедди же, насладившись эффектом своих слов, весело рассказала мне во всех подробностях о собственных занятиях.
— Видите ли, дорогая, чтобы сократить расходы на тапера, мне нужно самой научиться немножко играть на рояле, да и на «киске» тоже — то есть на скрипке, — и вот приходится теперь упражняться в игре на этих инструментах да еще совершенствоваться в нашей профессии.
Будь мама похожа на других матерей, я бы немножко знала музыку, хоть для начала.
Но музыке меня не учили, и должна признаться, что занятия ею на первых порах приводят меня в отчаяние.
К счастью, у меня очень хороший слух, а к скучной работе я привыкла — этим-то я, во всяком случае, обязана маме, — а вы знаете, Эстер, где есть желание, там будет и успех; это относится ко всему на свете.
Тут Кедди со смехом села за маленькое расстроенное фортепьяно и очень бойко забарабанила кадриль.
Доиграв ее, она покраснела, поднялась и сказала с улыбкой:
— Не смейтесь надо мной, пожалуйста, милая девочка!
Мне не смеяться хотелось, а плакать, но я не сделала ни того, ни другого.
Я ободряла и хвалила ее от всего сердца.
Ведь я хорошо понимала, что, хотя она вышла за простого учителя танцев и сама непритязательно стремилась сделаться лишь скромной учительницей, но она избрала естественный, здоровый, внушенный любовью путь труда и постоянства, который был не хуже любой миссии.
— Дорогая моя, — проговорила Кедди, очень довольная, — вы представить себе не можете, как вы меня подбодрили.
Чем только я вам не обязана!
Какие перемены, Эстер, даже в моем маленьком мирке!
Помните тот первый вечер, когда я вела себя так невежливо и вся выпачкалась чернилами?
Кто мог подумать тогда, что из всех возможных и невозможных занятий я выберу преподавание танцев?
Муж ее, куда-то уходивший во время этого разговора, теперь вернулся и собирался начать упражнения с подмастерьями в бальном зале, а Кедди сказала, что полностью предоставляет себя в мое распоряжение.
Но идти нам было еще рано, и я с большим удовольствием сообщила ей это — мне не хотелось уводить ее в часы занятий.
Поэтому мы втроем отправились к подмастерьям, и я приняла участие в танцах.
Вот были диковинные ребятишки, эти подмастерья!
Кроме грустного мальчугана, который, надеюсь, загрустил не потому, что вальсировал один в пустой кухне, подмастерьями числились еще два мальчика и маленькая, неопрятная хромая девочка в прозрачном платьице и очень безвкусной шляпке (тоже из какого-то прозрачного материала).
И как не по-детски вела себя эта девочка, носившая свои бальные туфельки в затрепанном бархатном ридикюле!
Как жалки были (когда они не танцевали) эти мальчуганы в рваных чулках и дырявых туфлях с совершенно смятыми задниками, таскавшие в карманах веревочки, камешки и костяшки!
Я спросила Кедди, что побудило их родителей выбрать для своих ребят эту профессию?
Кедди ответила, что не знает, — может быть, детей готовят для преподавания танцев, а может быть — для сцены.
Родители их — люди бедные; так, например, мать грустного мальчугана торгует имбирным пивом в ларьке.
Мы с величайшей серьезностью танцевали целый час, причем грустный ребенок делал чудеса своими нижними конечностями, в движениях которых можно было подметить некоторые признаки получаемого им удовольствия; но выше его талии этих признаков не наблюдалось.
Кедди не сводила глаз с мужа, явно стараясь подражать ему, хотя сама уже успела приобрести грацию и уверенность в движениях, что в соединении с ее хорошеньким личиком и прекрасной фигурой производило чрезвычайно приятное впечатление.
Она уже теперь почти целиком взяла на себя обучение подмастерьев, и муж ее редко вмешивался в занятия, — разве что исполнял свою роль в какой-нибудь фигуре, если его участие было необходимо.
Но он всегда аккомпанировал.
Стоило посмотреть, как жеманилась девочка в прозрачном одеянии и как снисходительно она относилась к мальчикам!
Так мы проплясали добрый час.