Ночи кажутся мне длинными, — ведь сплю я мало, а думаю много.
Это, конечно, неизбежно, когда твое дело разбирается в Канцлерском суде.
К сожалению, не имею возможности предложить шоколаду.
Ожидаю, что суд вынесет решение скоро, а тогда устрою свою жизнь получше.
В настоящее время не стесняюсь признаться подопечным тяжбы Джарндисов (строго доверительно), что иногда трудно сохранить приличный вид.
Мне здесь случалось страдать от холода.
А порой и от кое-чего более тяжкого, чем холод.
Но это неважно.
Прошу извинить, что завела разговор на столь низменные темы.
Она немного отодвинула занавеску продолговатого низкого чердачного окна и показала нам висящие в нем птичьи клетки; в некоторых из них сидело по нескольку птичек.
Здесь были жаворонки, коноплянки, щеглы — всего птиц двадцать, не меньше.
— Я завела у себя этих малюток с особой целью, и подопечные ее сразу поймут, — сказала она.
— С намерением выпустить птичек на волю.
Как только вынесут решение по моему делу.
Да-а!
Однако они умирают в тюрьме.
Бедные глупышки, жизнь у них такая короткая в сравнении с канцлерским судопроизводством, что все они, птичка за птичкой, умирают, — целые коллекции у меня так вымерли одна за другой.
И я, знаете ли, опасаюсь, что ни одна из этих вот птичек, хоть все они молоденькие, тоже не доживет до освобождения.
Оч-чень прискорбно, не правда ли?
Среди потока ее фраз изредка мелькал вопрос, но она не дожидалась ответа, а продолжала тараторить, как будто привыкла задавать вопросы в пространство, даже когда была одна.
— И, право же, — продолжала она, — я положительно опасаюсь иногда, уверяю вас, что, поскольку дело еще не решено и шестая, или Большая, печать все еще торжествует, может случиться, что и меня найдут здесь окоченевшей и бездыханной, как я находила стольких птичек.
В ответ на полный сострадания взгляд Ады Ричард ухитрился тихо и незаметно положить на каминную полку немного денег.
Мы все подошли поближе к клеткам, делая вид, будто рассматриваем птичек.
— Я не могу позволить им петь слишком много, — говорила старушка, — так как (вам это покажется странным) в голове у меня путается, когда я слежу за судебными прениями и вдруг вспоминаю, что пташки мои сейчас поют.
А голова у меня, знаете ли, должна быть очень, очень ясной!
В другой раз я назову вам их имена.
Не сейчас.
В день столь доброго предзнаменования пусть поют сколько угодно.
В честь молодости, — улыбка и реверанс, — надежды, — улыбка и реверанс, — и красоты. — Улыбка и реверанс.
— Ну вот!
Раздвинем занавески — пусть будет совсем светло.
Птички оживились и начали щебетать.
— Я не могу открывать окно, чтобы воздух у меня был свежее, — говорила маленькая старушка (воздух в комнате был спертый, и ее не худо было бы проветрить), — потому что Леди Джейн — кошка, которую вы видели внизу, — покушается на их жизнь.
Целыми часами сидит, притаившись, за окном на парапете.
Я поняла, — тут она перешла на таинственный шепот, — что ее природное жестокосердие теперь обострилось — она охвачена ревнивой боязнью, как бы их не выпустили на волю.
В результате решения суда, которое, я надеюсь, вынесут вскоре.
Она хитрая и коварная.
Иногда я готова поверить, что она не кошка, а волк из старинной поговорки:
«Волк, что голод — не выгонишь!»
Бой часов на колокольне, где-то поблизости, напомнил бедняжке, что уже половина десятого, и положил конец нашему визиту, — нам самим закончить его было бы не так-то легко.
Придя домой, старушка положила на стол свой мешочек с документами, а теперь торопливо схватила его и осведомилась, не собираемся ли мы тоже пойти в суд.
Мы ответили отрицательно, подчеркнув, что никоим образом не хотим ее задерживать, и тогда она открыла дверь, чтобы проводить нас вниз.
— После такого предзнаменования мне более чем когда-либо нужно попасть в суд до выхода канцлера, — сказала она, — ибо он может назначить слушание моего дела в первую очередь.
У меня предчувствие, что он действительно назначит его в первую очередь сегодня утром.
На лестнице она остановила нас и зашептала, что весь дом набит каким-то диковинным хламом, который ее хозяин скупил постепенно, а продавать не желает… потому что он чуть-чуть… того.
Это она говорила на площадке второго этажа, а перед тем, на третьем этаже, ненадолго остановилась и молча указала нам пальцем на темную закрытую дверь.
— Единственный жилец, не считая меня, — объяснила она шепотом, — переписчик судебных бумаг.
Здешние уличные мальчишки болтают, будто он продал душу черту.
Не представляю себе, на что он мог истратить вырученные деньги!
Тсс!