— Несколько дней.
Он стоит перед нею, опустив одну руку на спинку кресла и заложив другую за старомодный жилет, под жабо, совершенно так же, как стоял перед нею всегда со дня ее замужества.
Та же официальная вежливость, та же спокойная почтительность, под маской которой, быть может, таится вызов; тот же самый человек, загадочный, холодный, все такой же далекий, никогда не подходивший близко.
— Правда ли то, что вы говорили об этой бедной девушке?
Он немного наклоняет голову в ее сторону, как будто не вполне понимая ее вопрос.
— Вы же помните, о чем рассказывали.
Это правда?
Ее друзья тоже знают мою историю?
Об этом уже говорит весь город?
Пишут мелом на стенах, кричат на улицах?
Так!
Гнев, страх и стыд.
Все три чувства борются друг с другом.
Как сильна эта женщина, если она может подавлять в себе эти бушующие страсти!
Вот что думает мистер Талкингхорн, глядя на нее, и его косматые седые брови сдвигаются чуть ближе обычного под ее взглядом.
— Нет, леди Дедлок.
Считайте мои слова гипотезой, — я предполагаю, что так может быть, и высказал это после того, как сэр Лестер, сам того не сознавая, отнесся столь высокомерно к моему рассказу.
Но так оно и будет, если эти люди узнают… то, что знаем мы с вами.
— Значит, они еще не знают?
— Нет.
— Могу ли я спасти честь бедной девушки раньше, чем они узнают?
— Право же, леди Дедлок, — отвечает мистер Талкингхорн, — я не могу дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.
Заинтересованный, он внимательно и с любопытством следит за ее внутренней борьбой я думает:
«До чего эта женщина сильна, и как изумительно она владеет собой!»
— Сэр, — начинает она снова, всеми силами стараясь произносить слова отчетливо, ибо у нее дрожат губы.
— Я выскажусь яснее.
Я не оспариваю вашей гипотезы.
Я все это предвидела, и когда встретилась здесь с мистером Раунсуэллом, не хуже вас поняла, что так оно и будет.
Не сомневаюсь, что, если б он мог узнать, какая я на самом деле, бедная девушка показалась бы ему оскверненной тем, что она, хоть на мгновение, хоть помимо своей воли, была предметом моего высокого и благородного покровительства.
Но я к ней расположена, — или, вернее, была расположена, ибо я уже не принадлежу к этому дому, — и если у вас хватит уважения к той женщине, которая сейчас в вашей власти, чтобы считаться с нею, она будет очень тронута вашим великодушием.
Мистер Талкингхорн слушает с глубоким вниманием, но отклоняет эту просьбу, самоуничижительно пожав плечами и еще ближе сдвинув брови.
— Вы подготовили меня к разоблачению, и за это я вам благодарна.
Вы чего-нибудь требуете от меня?
Может быть, я должна отречься от своих прав, может быть, я избавлю мужа от каких-нибудь обвинений или неприятностей, связанных с расторжением брачных уз, если удостоверю сейчас, что вы узнали правду?
Я напишу все, что вы мне продиктуете; напишу здесь и немедленно.
Я готова это написать.
«И напишет!» — думает юрист, заметив, как решительно она берет перо.
— Я не буду беспокоить вас, леди Дедлок.
Пощадите себя, прошу вас.
— Вы же знаете, я давно ждала этого.
Я не хочу щадить себя и не хочу, чтобы меня щадили.
Хуже, чем вы поступили со мной, вы поступить не можете.
Делайте же то, что вам осталось доделать.
— Леди Дедлок, делать ничего не нужно.
Я позволю себе сказать несколько слов, когда вы кончите.
Казалось бы, им больше незачем следить друг за другом, но они все время следят, а звезды следят за ними, заглядывая в открытое окно.
Далекие леса покоятся в лунном свете, а просторный дом так же безмолвен, как тесная домовина.
Тесная домовина!
Где же теперь в эту тихую ночь тот могильщик, тот заступ, которым суждено добавить последнюю великую тайну ко многим тайнам жизни Талкингхорна?
Родился ли тот человек? Выкован ли тот заступ?