Мистер Талкингхорн поднимается по лестнице, говоря себе:
«Ох, уж эти женщины, — на то они только и созданы, чтобы народ мутить.
Мало мне разве пришлось возиться с хозяйкой, а теперь и со служанкой возись!
Но с этой потаскухой разговоры короткие».
Открыв дверь, мистер Талкингхорн ощупью пробирается по своим темным комнатам, зажигает свечи и осматривается.
При скудном свете трудно рассмотреть всю аллегорию, изображенную на потолке, но ясно видно, как назойливый римлянин, вечно угрожающий ринуться вниз из облаков и указующий куда-то перстом, по-прежнему предается своему привычному занятию.
Не удостоив его особым вниманием, мистер Талкингхорн вынимает из кармана небольшой ключ и отпирает ящик, в котором лежит другой ключ, а им отпирает сундук, где находится еще ключ, и таким образом добирается до ключа от погреба; а вынув его, готовится сойти в царство старого вина.
Он идет к двери со свечой в руке, как вдруг слышит стук.
— Кто там?..
Так, так, любезная, это вы?
Легка на помине!
Мне только что говорили о вас.
Ну!
Что вам угодно?
Он ставит свечу на каминную полку в передней, где днем сидит клерк, и, похлопывая ключом по своей иссохшей щеке, обращается с этими приветливыми словами к мадемуазель Ортанз.
Крепко сжав губы и косясь на него, это создание кошачьей породы закрывает дверь и отвечает:
— Я никак не могла застать вас дома, сэр.
— Вот как?
— Я приходила сюда очень часто, сэр.
Но мне всегда говорили: его нет дома, он занят, он то, он другое, он не может вас принять.
— Совершенно правильно, чистая правда.
— Неправда!
Ложь!
У мадемуазель Ортанз есть привычка внезапно делать какое-нибудь движение, да так, что кажется, будто она вот-вот кинется на человека, с которым говорит, а тот невольно вздрагивает и отшатывается.
Мистер Талкингхорн тоже вздрогнул и отшатнулся, хотя мадемуазель Ортанз только презрительно улыбнулась, полузакрыв глаза (но по-прежнему косясь на собеседника), и покачала головой.
— Ну-с, милейшая, — говорит юрист, быстро постукивая ключом по каминной полке, — если у вас есть что сказать, говорите… говорите.
— Сэр, вы поступили со мной нехорошо.
Вы поступили скверно и неблагородно.
— Как? Скверно и неблагородно? — повторяет юрист, потирая себе нос ключом.
— Да.
Не к чему и говорить об этом.
Вы сами знаете, что это так.
Вы поймали меня… завлекли… чтобы я давала вам сведения; просили показать мое платье, которое миледи надевала в ту ночь; просили прийти в этом платье, чтобы встретиться здесь с мальчишкой… Скажите!
Так это или нет?
Мадемуазель Ортанз снова делает порывистое движение.
«Ведьма, сущая ведьма!» — по-видимому, думает мистер Талкингхорн, подозрительно глядя на нее; потом говорит вслух:
— Полегче, душечка, полегче.
Я вам заплатил.
— Заплатили! — повторяет она с ожесточенным презрением.
— Это два-то соверена!
А я их и не разменяла даже — ни пенни из них не истратила; я их отвергаю, презираю, швыряю прочь!
Что она и проделывает, выхватив монеты из-за корсажа и швырнув их об пол с такой силой, что они подпрыгивают в полосе света, потом раскатываются по углам и, стремительно покружившись, постепенно замедляют бег и падают.
— Вот! — говорит мадемуазель Ортанз, снова полузакрыв большие глаза.
— Так, значит, вы мне заплатили?
Хорошенькая плата, боже мой!
Мистер Талкингхорн скребет голову ключом, а француженка язвительно смеется.
— Вы, как видно, богаты, душечка, — сдержанно говорит мистер Талкингхорн, — если так сорите деньгами!
— Да я и правда богата, — отвечает она, — я очень богата ненавистью.
Я всем сердцем ненавижу миледи.
Вы это знаете.