Уверяю вас, дорогие мои, это ребенок, сущий ребенок!
И вот мы как-то раз встали пораньше, отправились в Лондон и подъехали к дому, где жил мистер Скимпол.
Он жил в квартале Полигон в Сомерс-Тауне, где в то время ютилось много бедных испанских беженцев, которые носили плащи и курили не сигары, а папиросы.
Не знаю, то ли он все-таки был платежеспособным квартирантом, благодаря своему другу «Кому-то», который рано или поздно всегда вносил за него квартирную плату, то ли его неспособность к делам чрезвычайно усложняла его выселение, но, так или иначе, он уже несколько лет жил в этом доме.
А дом был совсем запущенный, каким мы, впрочем, его себе и представляли.
Из решетки, ограждавшей нижний дворик, вывалилось несколько прутьев; кадка для дождевой воды была разбита; дверной молоток едва держался на месте; ручку от звонка оторвали так давно, что проволока, на которой она когда-то висела, совсем заржавела, и только грязные следы на ступенях крыльца указывали, что в этом доме живут люди.
В ответ на наш стук появилась неряшливая пухлая девица, похожая на перезрелую ягоду и выпиравшая из всех прорех своего платья и всех дыр своих башмаков, и, чуть-чуть приоткрыв дверь, загородила вход своими телесами.
Но, узнав мистера Джарндиса (мы с Адой даже подумали, что она, очевидно, связывала его в своих мыслях с получением жалования), она тотчас же отступила и позволила нам войти.
Замок на двери был испорчен, и девица попыталась ее запереть, накинув цепочку, тоже неисправную, после чего попросила нас подняться наверх.
Мы поднялись на второй этаж, причем нигде не увидели никакой мебели; зато на полу всюду виднелись грязные следы.
Мистер Джарндис без дальнейших церемоний вошел в какую-то комнату, и мы последовали за ним.
Комната была довольно темная и отнюдь не опрятная, но обставленная с какой-то нелепой, потертой роскошью: большая скамейка для ног, диван, заваленный подушками, мягкое кресло, забитое подушечками, рояль, книги, принадлежности для рисования, ноты, газеты, несколько рисунков и картин.
Оконные стекла тут потускнели от грязи, и одно из них, разбитое, было заменено бумагой, приклеенной облатками; однако на столе стояла тарелочка с оранжерейными персиками, другая — с виноградом, третья — с бисквитными пирожными, и вдобавок бутылка легкого вина.
Сам мистер Скимпол полулежал на диване, облаченный в халат, и, попивая душистый кофе из старинной фарфоровой чашки — хотя было уже около полудня, — созерцал целую коллекцию горшков с желтофиолями, стоявших на балконе.
Ничуть не смущенный нашим появлением, он встал и принял нас со свойственной ему непринужденностью.
— Так вот я и живу! — сказал он, когда мы уселись (не без труда, ибо почти все стулья были сломаны).
— Вот я веред вами!
Вот мой скудный завтрак.
Некоторые требуют на завтрак ростбиф или баранью ногу; а я не требую.
Дайте мне персиков, чашку кофе, красного вина, и с меня хватит.
Все эти деликатесы нужны мне не сами по себе, а лишь потому, что они напоминают о солнце.
В коровьих и бараньих ногах нет ничего солнечного.
Животное удовлетворение, — вот все, что они дают!
— Эта комната служит нашему другу врачебным кабинетом (то есть служила бы, если б он занимался медициной); это его святилище, его студия, — объяснил нам опекун.
— Да, — промолвил мистер Скимпол, обращая к нам всем поочередно свое сияющее лицо, — а еще ее можно назвать птичьей клеткой.
Вот где живет и поет птичка.
Время от времени ей общипывают перышки, подрезают крылышки; но она поет, поет!
Он предложил нам винограду, повторяя с сияющим видом:
— Она поет!
Ни одной нотки честолюбия, но все-таки поет.
— Отличный виноград, — сказал опекун.
— Это подарок?
— Нет, — ответил хозяин.
— Нет!
Его продает какой-то любезный садовник.
Подручный садовника принес виноград вчера вечером и спросил, не подождать ли ему денег:
«Нет, мой друг, — сказал я, — не ждите… если вам хоть сколько-нибудь дорого время».
Должно быть, время было ему дорого — он ушел.
Опекун улыбнулся нам, как бы спрашивая:
«Ну можно ли относиться серьезно к такому младенцу?»
— Этот день мы все здесь запомним навсегда, — весело проговорил мистер Скимпол, наливая себе немного красного вина в стакан, — мы назовем его днем святой Клейр и святой Саммерсон.
Надо вам познакомиться с моими дочерьми.
У меня их три: голубоглазая дочь — Красавица, вторая дочь — Мечтательница, третья — Насмешница.
Надо вам повидать их всех.
Они будут в восторге.
Он уже собирался позвать дочерей, но опекун попросил его подождать минутку, так как сначала хотел немного поговорить с ним.
— Пожалуйста, дорогой Джарндис, — с готовностью ответил мистер Скимпол, снова укладываясь на диван, — сколько хотите минуток.
У нас время — не помеха.
Мы никогда не знаем, который час, да и не желаем знать.
Вы скажете, что так не достигнешь успехов в жизни?