Сэр Лестер Дедлок?
— Да.
Он скрестил руки и с глубочайшим изумлением посмотрел на меня, ожидая, что я скажу еще.
Я не знала, как мне подготовить его.
— Слушайте, Эстер, — проговорил он с улыбкой, — кто-кто, но чтобы вы могли иметь какое-то отношение к нашему гостю — вот уж чего я бы никак не подумал!
— Ну да, опекун, конечно.
И я не думала когда-то.
Улыбка сошла с его лица, и оно сделалось серьезным.
Он подошел к двери, чтобы убедиться, закрыта ли она (но об этом я уже позаботилась), и снова сел на свое место рядом со мной.
— Опекун, — начала я, — вы помните тот день, когда мы бежали от грозы и леди Дедлок говорила с вами о своей сестре?
— Конечно.
Конечно, помню.
— И напомнила вам, что они с сестрой разошлись, «пошли каждая своей дорогой».
— Конечно.
— Почему они расстались, опекун?
Он взглянул на меня и переменился в лице.
— Дитя мое, что за вопросы?
Не знаю.
Да, кажется, и никто не знал, кроме них самих.
Кто мог ведать тайны этих гордых красавиц!
Вы видели леди Дедлок.
Если бы вы видели ее сестру, вы заметили бы, что она была так же непоколебима и надменна, как леди Дедлок.
— Ах, опекун, я видела ее много, много раз!
— Вы ее видели?
Он немного помолчал, закусив губу.
— Так вот, Эстер, когда вы как-то раз, давно, говорили со мной о Бойторне, а я сказал вам, что однажды он чуть было не женился и его невеста хоть и не умерла в действительности, но умерла для него, причем эта трагедия повлияла на всю его дальнейшую жизнь, — знали ли вы все это, знали вы, кто была его невеста?
— Нет, опекун, — ответила я, страшась света, который, пока еще тускло, забрезжил передо мной.
— Нет, да и сейчас не знаю.
— Это была сестра леди Дедлок.
— Но почему, — выговорила я с большим трудом, — скажите мне, опекун, умоляю вас, почему разошлись они — мистер Бойторн и она?
— По ее желанию; а по какой причине — неизвестно; это она утаила в своем непреклонном сердце.
Впоследствии он предполагал (хоть и не знал наверное), что она поссорилась с сестрой, жестоко уязвившей ее гордыню, и безмерно страдала от этого; во всяком случае, она написала Бойторну, что с того числа, которым помечено ее письмо, она для него умерла, — да так оно и оказалось, — а к решению своему пришла потому, что знает, как сильна в нем гордость, как остро развито в нем чувство чести, свойственные и ее натуре.
Зная, что эти качества главенствуют в его характере, как и в ее собственном, и считаясь с этим, она, по ее словам, принесла себя в жертву и будет нести свой крест до самой смерти.
Так она, к сожалению, и поступила: с тех пор он никогда больше не видел ее и ничего о ней не слышал.
Как, впрочем, и все те, кто ее знал раньше.
— Ах, опекун, это я виновата! — вскричала я в отчаянии. — Какое горе я причинила невольно!
— Вы, Эстер?
— Да, опекун.
Невольно, но все-таки причинила.
Эта женщина, что жила в уединении, — первая, кого я помню в жизни.
— Не может быть! — вскричал он, вскочив с места.
— Да, опекун, да!
А ее сестра — моя мать!
Я хотела было рассказать ему, о чем писала мне мать, но в тот вечер он отказался слушать меня.
Он говорил со мною так нежно и с таким глубоким пониманием, так ясно объяснил мне все то, что я сама смутно сознавала и на что надеялась в самые светлые свои минуты; а я, и без того уже переполненная пламенной благодарностью, жившей во мне столько лет, я никогда еще не любила его так сильно, не благодарила так глубоко, как в тот вечер.
А когда он проводил меня до моей комнаты и поцеловал у двери и когда я, наконец, легла спать, я подумала: смогу ли я когда-нибудь работать так усердно, быть такой доброй по мере своих скромных сил, такой самоотверженной и такой преданной ему и полезной для других, чтобы доказать ему, как я благословляю и почитаю его?
Глава XLIV
Письмо и ответ
Наутро опекун позвал меня к себе, и я поведала ему все то, чего не досказала накануне.
Сделать ничего нельзя, сказал он, остается только хранить тайну и избегать таких встреч, как вчерашняя.