Чарли спросила, как это может быть, и я рассказала ей, что мы дома узнали об одном таком случае.
Я хотела было послать Ричарду записку, чтобы известить его о своем приезде, но потом решила, что гораздо лучше пойти к нему без предупреждения.
Он жил в казармах, и я немного сомневалась, удобно ли нам туда идти; но мы все-таки отправились на разведку.
Заглянув в ворота казарменного двора, мы увидели, что в этот ранний час там почти безлюдно, и я спросила сержанта, стоявшего на крыльце гауптвахты, где живет Ричард.
Он дал мне в провожатые солдата, а тот, поднявшись с нами по лестнице с голыми стенами, постучал в какую-то дверь и ушел.
— Кто там? — крикнул Ричард из комнаты.
Я оставила Чарли в коридорчике и, подойдя к полуоткрытой двери, спросила:
— Можно войти, Ричард?
Это я, Хлопотунья.
Ричард что-то писал за столом, а вокруг, на полу, в полном беспорядке валялись костюмы, жестянки, книги, сапоги, щетки, чемоданы.
Он был полуодет, — и не в военном, а в штатском, — не причесан, и вид у него был такой же растерзанный, как у его комнаты.
Все это я заметила лишь после того, как он радостно поздоровался со мной, а я села рядом с ним, — ведь едва он услышал мой голос, как вскочил из-за стола и немедленно заключил меня в свои объятья.
Милый Ричард!
Со мной он был все тот же.
Вплоть до… ах, бедный, бедный, мальчик! — вплоть до конца он всегда встречал меня с прежней мальчишеской веселостью.
— Праведное небо! — воскликнул он. — Милая моя Старушка, как вы очутились здесь?
Мог ли я думать, что увижу вас?
Ничего плохого не случилось?
Ада здорова?
— Вполне здорова.
И еще больше похорошела, Ричард!
— Эх! — вздохнул он, откинувшись на спинку кресла.
— Бедная моя кузина!
А я, Эстер, сейчас писал вам.
Он сидел, развалившись в кресле, комкая мелко исписанный лист бумаги, и такой он был молодой, красивый — в самом расцвете, — но какой измученный, издерганный!
— Раз уж вы потрудились столько написать, неужели мне не удастся прочесть ваше письмо? — спросила я.
— Эх, дорогая, — ответил он, безнадежно махнув рукой, — только поглядите на эту комнату, и вы прочтете все, что я написал.
Вот оно — всюду, во всех углах!
Я ласково уговаривала его не унывать.
Сказала, что, случайно узнав о его тяжелом положении, приехала, чтобы поговорить с ним и вместе найти какой-нибудь выход.
— Это похоже на вас, Эстер; но это — бесполезно, а потому — не похоже на вас! — отозвался он с грустной улыбкой.
— Сегодня я уезжаю в отпуск — должен был уехать через час, — чтобы уладить дело с продажей моего патента.
Пускай!
Что сделано, того не воротишь.
Итак, военная служба кончилась тем же, чем и прочие мои занятия.
Не хватало только, чтобы я сделался священником, а не то я обошел бы полный круг всех профессий.
— Ричард, — начала я, — неужели вы действительно не можете остаться в полку?
— Никак не могу, Эстер, — ответил он.
— Мне угрожает позор, да так скоро, что «власть имущим» (как говорится в катехизисе) гораздо удобнее обойтись без меня, чем оставить меня на службе.
И они правы.
Не говоря уже о моих долгах, настойчивых кредиторах и тому подобных неприятностях, я и сам не гожусь даже для этой службы.
Ни к чему у меня не лежит душа; ни к какому делу, кроме одного, нет у меня ни интереса, ни охоты, ни любви.
Если бы этот мыльный пузырь и не лопнул, — добавил он, разорвав в клочки свое письмо и разбрасывая обрывки, — все равно я не мог бы уехать из Англии.
Ведь меня должны были командировать за границу, но как могу я уехать?
Как могу я, умудренный горьким опытом, доверять ведение тяжбы даже Воулсу, если сам не стою у него над душой!
Очевидно, он прочел на моем лице то, что я хотела ему сказать, и взяв мою руку, лежавшую у него на плече, поднес ее к моим губам, чтобы помешать мне произнести хоть слово.
— Her, Хлопотунья!
Я запрещаю… вынужден запретить всякие разговоры на некоторые темы.
Их две: первая — Джон Джарндис.
Вторая… сами знаете что.