Назовите это помешательством, а я скажу, что теперь уж ничего не поделаешь, — я не могу остаться в здравом уме.
Но это не помешательство — у меня есть одна-единственная цель, и к ней я стремлюсь.
Жаль, что меня заставили свернуть с моего настоящего пути ради каких-то других целей.
Вы, чего доброго, скажете, что теперь, после того как я ухлопал на это дело столько времени, после того как я столько мучился и тревожился, надо его бросить, и это будет разумно!
Да, разумно, чего уж разумней!
А также очень приятно некоторым лицам; только я никогда этого дела не брошу.
Он был в таком состоянии, что я решила не возражать ему, чтобы не укреплять его решимости (хотя крепче она, пожалуй, и быть не могла).
Я вынула и отдала ему письмо Ады.
— Вы хотите, чтобы я прочел его сейчас? — спросил он.
Я ответила утвердительно, а он положил письмо перед собой, облокотился на стол и, опустив голову на руки, начал читать.
Но не прочтя и нескольких строк, обеими руками прикрыл лицо, чтобы я его не видела.
Немного погодя он встал под тем предлогом, что за столом ему не хватает света, и отошел к окну.
Там он читал письмо стоя ко мне спиной, а дочитав, сложил его и, не выпуская из рук, молча стоял еще несколько минут.
Когда он вернулся на прежнее место, я заметила на его глазах слезы.
— Вы, Эстер, конечно, знаете, о чем она мне пишет?
Он сказал это мягче, чем говорил раньше, и поцеловал письмо.
— Да, Ричард.
— Она предлагает мне свое маленькое наследство, которое вскоре должна получить, — сказал он и топнул ногой, — денег как раз столько, сколько я промотал, — и она просит и умоляет принять их, чтобы я мог уладить свои дела и остаться на военной службе.
— Я знаю, что ничего она так не желает, как вашего счастья, — сказала я.
— Ах, дорогой Ричард, у нее золотое сердце, у вашей Ады.
— Я это знаю.
Я… лучше бы мне умереть!
Он снова отошел к окну и, взявшись за раму, опустил голову на руку.
Мне было очень больно видеть его в таком состоянии, но я надеялась, что, быть может, он сделается более уступчивым, и не говорила ни слова.
Однако я его плохо знала. Могла ли я ожидать, что он от волнения перейдет к новой вспышке чувства обиды?
— И тот самый Джон Джарндис, чье имя мы с вами в других случаях не упоминаем, пытался оторвать от меня это сердце! — воскликнул он негодующим тоном.
— А милая девушка делает мне великодушное предложение, живя в доме этого самого Джона Джарндиса и, наверное, с милостивого согласия и при поддержке того же Джона Джарндиса, который вновь пытается меня подкупить, чтобы я отказался от своих прав.
— Ричард! — воскликнула я, вскочив с места.
— Я не хочу слышать от вас такую постыдную клевету!
— Первый раз в жизни я тогда по-настоящему рассердилась на него, но и то лишь на мгновение.
Стоило мне взглянуть на его осунувшееся молодое лицо, уже выражавшее раскаяние, как я положила руку ему на плечо и сказала: — Пожалуйста, дорогой Ричард, не говорите так со мной.
Одумайтесь!
Он принялся беспощадно осуждать себя самым искренним тоном, сказал, что был глубоко неправ и тысячу раз просит у меня прощения.
На это я улыбнулась, но не очень весело, потому что все еще дрожала после своей гневной вспышки.
— Принять это предложение, моя дорогая Эстер, — сказал он, садясь рядом со мной и возвращаясь к нашему разговору, — еще раз умоляю вас, простите меня, я глубоко раскаиваюсь, — принять это предложение невозможно; как ни дорога мне Ада, об этом и говорить нечего.
Кроме того, я могу показать вам всякие официальные бумаги и документы, которые убедят вас, что с военной службой я покончил.
Верьте мне, я уже снял с себя красный мундир.
Но как бы я ни тревожился, как бы ни волновался, меня утешает сознание, что, заботясь о своих интересах, я защищаю интересы Ады.
Воулс «налег плечом на колесо», а раз он работает для меня, то, значит, и для нее, благодарение богу!
В нем снова вспыхнули какие-то радужные надежды, и черты его прояснились, но видеть его таким мне было еще больнее.
— Нет, нет! — с жаром воскликнул Ричард.
— Если бы все маленькое состояние Ады было моим, так и то не стоило бы тратить из него ни фартинга, чтоб удержать меня на том пути, для которого я не гожусь, которым не интересуюсь, который мне надоел.
Лучше отдать эти деньги на дело, которое вернет их сторицей, лучше истратить их там, где перед Адой открывается гораздо больше возможностей.
А обо мне не беспокойтесь!
Теперь я буду думать только об одном, и мы с Воулсом будем работать для этой цели.
Без средств я не останусь.
Продам патент и частично расплачусь с некоторыми мелкими ростовщиками, которые теперь, по словам Воулеа, ничего не хотят слышать и пристают со своими векселями.
Во всяком случае, у меня еще осталось кое-что, а будет больше.
Ну, довольно об этом!
Отвезите Аде мое письмо, Эстер, и обе вы побольше верьте в меня — не думайте, что я уже совсем погиб, дорогая.