Смотреть жалко, как вы сидите на улице.
— Спасибо вам, сэр.
Ничего, посижу.
Он привык разговаривать с бедняками, и говорит он не тем покровительственным, или снисходительным, или ребяческим тоном, каким с ними беседуют обычно (ведь, по мнению многих, самый утонченный способ подойти к бедняку — это заговорить с ним языком прописей), поэтому женщина быстро перестает робеть и стесняться.
— Покажите-ка мне лоб, — говорит он, наклоняясь к ней.
— Я лекарь.
Не бойтесь.
Я не сделаю вам больно.
Он знает, что, прикоснувшись к ней искусной и опытной рукой, он быстрее рассеет ее недоверие.
Она сначала отнекивается, твердя:
«Не надо, это пустяк», но не успел он тронуть пальцем пораненное место, как она подняла голову, чтоб ему было лучше видно.
— Да!
Сильный ушиб и большая ссадина.
Наверное, очень больно.
— Побаливает, сэр, — отвечает женщина, и слеза катится по ее щеке.
— Давайте-ка я вас полечу.
Вот только оботру носовым платком, и все, — от платка больней не будет.
— Ну, конечно, сэр, я понимаю.
Он очищает пораненное место, обтирает его и, внимательно осмотрев, осторожно прижимает ладонью; потом, вынув из кармана коробочку с перевязочными материалами, промывает и бинтует рану.
Занимаясь своим делом, он подшучивает над тем, что устроил хирургический кабинет на улице, потом спрашивает:
— Значит, ваш муж кирпичник?
— А вы почем знаете, сэр? — спрашивает женщина с удивлением.
— Просто я заметил, какого цвета глина на вашем мешке и платье, вот и догадался.
И я знаю, что кирпичники бродят по разным местам в поисках сдельной работы.
Как ни грустно, но знавал я и таких кирпичников, что поколачивают своих жен.
Женщина, быстро подняв глаза, кажется, хочет сказать, что ушиблась сама, а муж тут ни при чем.
Но она чувствует, как лекарь кладет руку ей на лоб, видит, какое у него спокойное, сосредоточенное лицо, и молча опускает глаза.
— Где же сейчас ваш муж? — спрашивает лекарь.
— Вчера вечером с ним беда приключилась, сэр, — попал в кутузку; а выйдет — придет за мной в ночлежку.
— Не миновать ему беды похуже, если он часто будет давать волю кулакам, — ведь он же ударил вас.
Но сами вы его, грубияна, прощаете, так что я больше не буду о нем говорить; только от души пожелаю, чтобы он заслужил ваше прошение.
У вас есть ребенок?
Женщина качает головой.
— Есть-то есть, только не я его родила, — это ребенок Лиз; но для меня он все равно что свой.
— Значит, ваш умер.
Понимаю!
Бедный малыш!
Он уже кончил перевязывать рану и убирает коробочку.
— Наверное, у вас есть где-нибудь постоянное жилье.
Далеко отсюда? — спрашивает он, добродушно отмахиваясь от благодарности, когда женщина встает и приседает перед ним. — Далеко ли отсюда?
Пожалуй, добрых двадцать две мили будет, сэр, а не то и все двадцать три.
В Сент-Олбенсе.
А вы, сэр, слыхали про Сент-Олбенс?
Должно быть, слыхали — мне показалось, будто вы вздрогнули.
— Да, слыхал.
А теперь я еще спрошу у вас кое о чем.
У вас есть деньги на ночлег?
— Да, сэр, — отвечает она, — денег у меня хватит.
И она показывает ему деньги.
Потом застенчиво и горячо благодарит его, а он отвечает: