И так умирают вокруг нас каждый день.
Глава XLVIII
Последняя схватка
Дом в Линкольншире снова смежил свои бесчисленные глаза, а дом в Лондоне бодрствует.
В Линкольншире Дедлоки былых времен дремлют в рамах своих портретов, и чудится, будто это не ветер тихо шепчет в продолговатой гостиной, а портреты дышат мерно и ровно.
В Лондоне Дедлоки наших времен с грохотом катят в огнеоких каретах, сквозь ночную тьму, а дедлоковские заспанные Меркурии, посыпав головы пеплом (то есть пудрой) в знак своего великого смирения, все утро просиживают в вестибюле, лениво развалясь и глазея в окошки.
Большой свет — этот огромный мир, достигающий чуть не пяти миль в окружности, — мчится во весь опор, а светила солнечной системы почтительно вращаются на указанном им расстоянии.
Там, где светская толпа всего гуще, где огни всего ярче, где все чувства сдерживаются изысканностью и утонченностью, доведенными до совершенства, там пребывает леди Дедлок.
Никогда она не спускается с тех сияющих высот, на которые поднялась и которыми овладела.
Хоть и рушится ее многолетняя вера в свое уменье скрыть все, что она хочет, под покровом гордости, хоть и не уверена она сегодня, что до завтра останется для всех окружающих прежней леди Дедлок, но не в ее натуре сдаться и пасть, когда в нее впиваются завистливые глаза.
Поговаривают, будто с некоторых пор она стала еще прекраснее и еще надменнее.
Изнемогающий кузен находит, что кгасоты у ней хватит… на це'ый магазин кгасоток… но от нее как-то не по себе… вгоде той неугомонной особы… что вскакивала с постели и бгодила по ночам… где-то у Шекспига.
Мистер Талкингхорн не говорит ничего, и лицо его ничего не выражает.
Теперь, как и раньше, его можно увидеть на пороге какой-нибудь светской гостиной, в мягком белом галстуке, свободно завязанном старомодным узлом, и, как и раньше, он принимает знаки покровительственного внимания от аристократии, но ничем себя не выдает.
По-прежнему его никак нельзя заподозрить в том, что он имеет хоть какое-нибудь влияние на миледи.
По-прежнему ее никак не заподозришь в том, что она хоть сколько-нибудь его боится.
Со дня их последнего разговора в его башенке, в Чесни-Уолде, миледи много думала об одном вопросе.
Теперь она приняла решение и готова выполнить его.
В большом свете еще только утро, хотя, судя по столь незначительному светилу, как солнце, полдень уже миновал.
Меркурии, эти роскошные красавцы, выбились из сил — они больше не в состоянии глазеть в окна и теперь отдыхают в вестибюле, понурив тяжелые головы на манер перезрелых подсолнечников.
И столько на них всякой мишуры и позолоты, что кажется, будто их тоже оставили на семена.
Сэр Лестер почивает в библиотеке на благо родине, заснув над отчетом Парламентской комиссии.
Миледи сидит в той комнате, где принимала молодого человека, некоего Гаппи.
Роза при ней; она что-то писала по приказу миледи и читала ей вслух.
Сейчас Роза вышивает, а может быть, занимается каким-то другим девичьим рукоделием, а миледи в молчании смотрит на ее склоненную головку — уже не первый раз за этот день.
— Роза!
Деревенская красавица повертывается в сторону миледи, и ее личико сияет улыбкой.
Но миледи очень серьезна, и сияющее личико принимает удивленное, недоумевающее выражение.
— Поди посмотри, заперта ли дверь?
Да, заперта.
Подойдя к двери и вернувшись, Роза смотрит на миледи с еще большим удивлением.
— Я хочу сказать тебе кое-что по секрету, дитя мое, — ты хоть и не все понимаешь, но привязана ко мне.
О том, что я собираюсь сделать, я буду говорить вполне откровенно — с тобой во всяком случае.
Но я тебе доверяю.
Никому не рассказывай о нашем разговоре.
Застенчивая молоденькая красавица очень серьезно обещает оправдать доверие миледи.
— Ты ведь заметила, — спрашивает леди Дедлок, делая ей знак сесть поближе, — ты заметила, Роза, что с тобой я не такая, как с другими людьми?
— Да, миледи.
Со мной вы гораздо ласковее.
И я часто думаю, что знаю вас такой, какая вы на самом деле.
— Ты часто думаешь, что знаешь меня такой, какая я на самом деле?
Бедное ты дитя, бедное дитя!
Она говорит это с какой-то горькой досадой, — но не на Розу, — и в глубокой задумчивости устремляет на девушку затуманенные глаза.
— А ты знаешь, Роза, как мне с тобой легко и хорошо?
Тебе не приходило в голову, что ты мне приятна потому, что ты молода и простодушна, любишь меня и благодарна мне?
— Не знаю, миледи; почти не смею на это надеяться.
Но мне всем сердцем хотелось бы, чтобы так оно и было.
— Так оно и есть, девочка моя.
Хорошенькое личико чуть было не вспыхнуло от радости, но радость быстро померкла — так скорбно прекрасное лицо другой женщины.
И девушка робко ждет объяснений.