— Если бы я сегодня сказала тебе:
«Уходи!
Оставь меня!», мне было бы очень больно и горько, дитя мое, и я осталась бы совсем одинокой.
— Миледи!
Я вам чем-то не угодила?
— Нет, что ты!
Сядь сюда.
Роза опускается на скамеечку у ног миледи.
Миледи кладет руку на ее темноволосую головку, прикасаясь к ней так же нежно, по-матерински, как и в тот памятный вечер, когда приезжал «железных дел мастер»; и уже не отнимает руки.
— Я говорила тебе, Роза, что хотела бы видеть тебя счастливой, и сделала бы тебя счастливой, если бы только могла хоть кому-нибудь принести счастье.
Но я не могу.
Я лишь теперь узнала о некоторых обстоятельствах, и хотя тебя они не касаются, но есть причины, по которым лучше тебе не оставаться здесь.
Ты не должна здесь оставаться.
Я твердо решила, что ты здесь не останешься.
Я написала отцу твоего жениха, и он сегодня приедет сюда.
Все это я сделала ради твоего блага.
Девушка, заливаясь слезами, осыпает поцелуями ее руки и говорит: как же ей жить, когда они расстанутся?
Миледи вместо ответа целует ее в щеку.
— А теперь, дитя мое, желаю тебе счастья там, где тебе будет лучше.
Будь счастлива и любима!
— Ах, миледи, я иногда думала… простите, что я осмеливаюсь… думала, что сами -то вы несчастливы.
— Я!
— Неужели вам будет лучше, когда вы меня отошлете?
Прошу вас, прошу, передумайте.
Позвольте мне остаться у вас еще немножко!
— Я уже сказала тебе, дитя мое: все то, что я делаю, я делаю ради твоего блага, а не ради себя.
Впрочем, это все уже сделано.
В эту минуту, Роза, я говорю с тобой так, как чувствую; но не так я буду говорить немного погодя.
Запомни это и сохрани в тайне мое признание.
Сделай эта ради меня; а сейчас мы расстанемся навсегда!
Миледи легонько отстраняет от себя свою простодушную наперсницу и выходит из комнаты.
Когда она снова появляется на лестнице к концу дня, вид у нее еще более надменный и холодный, чем всегда: она так равнодушна, словно все человеческие страсти, чувства, интересы, отжив свой век в древнейшие эпохи мира, исчезли с лица земли вместе с некогда населявшими ее и вымершими чудовищами.
Меркурий доложил о приходе мистера Раунсуэлла — вот нечему миледи вышла из своих покоев.
Мистер Раунсуэлл ожидает ее не в библиотеке; но миледи идет в библиотеку.
Там сейчас сидит сэр Лестер, а миледи хочет «начала поговорить с ним.
— Сэр Лестер, я хочу… впрочем, вы, кажется, заняты.
О, боже мой, нет!
Вовсе нет!
Ведь у него только мистер Талкингхорн.
Всегда он где-то поблизости.
Какой-то вездесущий.
Нет от него спасения и покоя ни на миг.
— Виноват, леди Дедлок.
Вы позволите мне удалиться?
Бросив на него взгляд, которым ясно сказано:
«Вы же знаете, что вольны остаться, если сами этого захотите», — она говорит, что в этом нет надобности, и направляется к креслу.
Мистер Талкингхорн с неуклюжим поклоном слегка подвигает к ней кресло и отходит к окну напротив.
Вклинившись между нею и меркнущим светом дня на утихшей улице, он отбрасывает свою тень на миледи и погружает во мглу все, что она видит перед собой.
Вот так он потопил во мраке и всю ее жизнь.
Улица за окном и при самом красивом освещении все равно — скучная улица, на которой два длинных ряда домов уставились друг на друга с такой чопорной строгостью, что кажется, будто некоторые из стоящих здесь роскошных особняков были выстроены не из камня, во мало-помалу окаменели, завороженные этими взглядами.