Наш договор расторгнут.
Вы, с вашим умом и силой характера, не можете не понять, что я считаю договор недействительным и буду поступать, как мне заблагорассудится.
— Я к этому готова.
Мистер Талкингхорн наклоняет голову.
— Только по этому поводу мне и пришлось побеспокоить вас, леди Дедлок.
Он уже хочет уйти, но миледи останавливает его вопросом:
— Это и есть предупреждение, которое вы собирались мне сделать?
Отвечайте, я хочу понять вас правильно.
— Я хотел сделать вам несколько иное предупреждение, леди Дедлок; то предупреждение я сделал бы, если бы вы соблюли наш договор.
Но, в сущности, это одно и то же… в сущности, одно и то же.
Только юрист поймет, в чем различие между ними.
— Значит, это последнее предупреждение?
— Именно.
Последнее.
— Вы собираетесь сказать сэру Лестеру правду сегодня вечером?
— Вопрос ребром! — говорит мистер Талкингхорн с легкой улыбкой и осторожно покачивает головой, глядя на миледи, которая по-прежнему прикрывает лицо рукою.
— Нет, не сегодня.
— Завтра?
— Принимая во внимание все обстоятельства, мне лучше не отвечать на этот вопрос, леди Дедлок.
Скажи я вам, что и сам не знаю, когда именно это случится, вы не поверите, и мой ответ ничего вам не даст.
Может быть, завтра.
Но я, пожалуй, ничего больше не скажу.
Вы предупреждены, а я не подаю надежд, которые в силу различных обстоятельств могут не исполниться.
Желаю вам доброго вечера.
Он молча направляется к двери, а миледи опускает руку, поворачивает к нему бледное лицо и окликает его в тот миг, когда он собирается открыть дверь:
— Вы еще останетесь здесь?
Я слышала, что вы писали в библиотеке.
Вы вернетесь туда?
— Только за шляпой.
Я иду домой.
Вместо ответа на его прощальный поклон она опускает не голову, а только глаза, и это — какое-то странное, еле заметное движение; а он уходит.
Выйдя из комнаты, он вынимает часы, смотрит на них, и ему кажется, что они ошибаются примерно на одну минуту.
Лестницу украшают другие, очень роскошные часы, которые, не в пример многим роскошным часам, славятся своей точностью.
— Ну, а вы что скажете, — говорит мистер Талкингхорн, взглянув на них.
— Вы что скажете?
Если б они сейчас сказали:
«Не иди домой!..»
Какими знаменитыми часами они сделались бы отныне, если бы из всех отсчитанных ими вечеров они выбрали именно этот вечер, а из всех стариков и юношей, когда-либо стоявших перед ними, выбрали именно этого старика и сказали ему:
«Не иди домой!»
Часы бьют три четверти восьмого — звон их отчетлив и чист — и продолжают тикать.
— Ну, вы хуже, чем я думал, — укоризненно бормочет мистер Талкингхорн, обращаясь к своим часам.
— Ошибаетесь на две минуты!
Этак вас на мои век не хватит.
Какие это были бы замечательные часы, если бы, заплатив добром за зло, они протикали в ответ:
«Не иди домой!»
Он выходит на улицу и шагает, заложив руки за спину, мимо величественных особняков, с которыми связано столько всевозможных тайн, трудностей, закладных, щекотливых дел, хранящихся под его поношенным жилетом из черного атласа.
Кирпичи, выбеленные известкой, я те, кажется, делают ему признания.
Высокие дымовые трубы поверяют ему семейные тайны.
Труб этих видимо-невидимо, но ни одна не шепнет ему:
«Не иди домой!»