Она почти верила, — сказать правду, даже твердо верила, — что всякий раз, как мы встречаемся, я приношу ей счастье.
Конечно, все это были выдумки любящей подруги, и мне почти стыдно о них упоминать, но доля правды в них могла оказаться теперь, когда Кедди заболела.
Поэтому я, с согласия опекуна, поспешила уехать в Лондон, а там и она и Принц встретили меня так радушно, что и передать нельзя.
На другой день я снова отправилась посидеть с больной, отправилась и на следующий.
Поездки эти ничуть меня не утомляли — надо было только встать пораньше, проверить счета и до отъезда распорядиться по хозяйству.
Но после того как я съездила в город три раза, опекун сказал мне, когда я вечером вернулась домой:
— Нет, Хозяюшка милая, нет, этак не годится.
Вода точит и камень, а эти частые поездки могут подточить здоровье нашей Хлопотуньи.
Переедем-ка все в Лондон и поживем на своей прежней квартире.
— Только не делайте этого ради меня, дорогой опекун, — сказала я, — ведь я ничуть не утомляюсь. И это была истинная правда.
Я только радовалась, что кому-то нужна.
— Ну, так ради меня, — не сдавался опекун, — или ради Ады, или ради нас обоих.
Позвольте, завтра, кажется, чей-то день рождения?
— Именно, — подтвердила я, целуя свою дорогую девочку, которой на другой день должен был исполниться двадцать один год.
— Вот видите; а ведь это большое событие, — заметил опекун полушутливо, полусерьезно, — и по этому случаю моей прелестной кузине придется заняться равными необходимыми формальностями в связи с ее совершеннолетием, выходит, что всем нам будет удобнее пожить в Лондоне.
Значит, в Лондон мы и уедем.
Решено. Теперь поговорим о другом: в каком состоянии вы оставили Кедди?
— В очень плохом, опекун.
Боюсь, что ее здоровье и силы восстановятся не скоро.
— То есть как — «не скоро»? — озабоченно спросил опекун.
— Пожалуй, она проболеет несколько недель, как это ни грустно.
— Так!
— Он принялся ходить по комнате, засунув руки в карманы и глубоко задумавшись.
— Ну, а что вы скажете насчет ее доктора, милая моя?
Он хороший врач?
Мне пришлось сознаться, что я не могу сказать о нем ничего дурного, хотя мы с Принцем не дальше как сегодня сошлись на том, что не худо бы проверить диагноз этого доктора, пригласив на консилиум другого врача.
— Знаете что, — быстро сказал опекун, — надо пригласить Вудкорта.
Мысль о нем не приходила мне в голову, и слова опекуна застали меня врасплох.
На мгновение все, что связывалось у меня с мистером Вудкортом, как будто вернулось и привело меня в смятение.
— Вы ничего не имеете против него, Хлопотунья?
— Против него, опекун?
Конечно, нет.
— И вы не думаете, что больная будет против?
Я не только не думала этого, но даже была убеждена, что она будет верить ему и он ей очень понравится.
И я сказала, что она знакома с ним, так как они часто встречались, когда он так участливо лечил мисс Флайт.
— Прекрасно! — отозвался опекун.
— Сегодня он уже был у нас, дорогая моя, и завтра я поговорю с ним об этом.
Во время этого короткого разговора я чувствовала, — не знаю почему, ведь Ада молчала и мы даже не смотрели друг на друга, — чувствовала, что моя дорогая девочка живо помнит, как весело она обняла меня за талию, когда не кто иная, как наша Кедди принесла мне маленький прощальный подарок.
И я поняла — необходимо сказать Аде и Кедди тоже о том, что мне предстоит сделаться хозяйкой Холодного дома, а если я стану все откладывать да откладывать, я буду в своих же глазах менее достойной любви хозяина этого дома.
И вот, когда мы поднялись наверх и подождали, пока часы пробьют полночь, чтобы я первая смогла прижать к сердцу и поздравить свою любимую подругу с днем ее рождения, я стала говорить ей, как некогда говорила самой себе, о том, что ее кузен Джон добр и благороден и что меня ждет счастливая жизнь.
Никогда еще, кажется, за все годы нашей дружбы моя дорогая девочка не была со мной так нежна, как в ту ночь.
А я была так рада этому, так утешалась, сознавая, что правильно поступила, преодолев свою совсем ненужную скрытность, что была в десять раз счастливее прежнего.
Всего несколько часов назад я не думала, что скрываю свою помолвку умышленно, но теперь, когда высказалась, почувствовала, что ясней понимаю, почему молчала так долго.
На другой день мы переехали в Лондон.
Наша прежняя квартира была не занята, и мы в каких-нибудь полчаса так удобно устроились в ней, словно никогда из нее не уезжали.
Мистер Вудкорт обедал у нас по случаю дня рождения моей милой девочки, и мы очень приятно провели вечер, хотя, конечно, ощущали большую пустоту, ибо в этот торжественный день с нами не было Ричарда.
А потом я несколько недель, — помнится, восемь или девять, — целыми днями сидела у Кедди; вот почему я все это время видела Аду очень мало, — никогда еще мы не виделись с нею так мало с тех пор, как познакомились, если не считать периода моей болезни.
Правда, она часто приходила к Кедди, но там обе мы должны были развлекать и ободрять больную и потому не могли говорить по душам, как бывало.
Если я возвращалась домой ночевать, мы с Адой не разлучались весь вечер; но Кедди плохо спала от боли, и я нередко оставалась у нее на всю ночь, чтобы ухаживать за нею.
Что за чудесная женщина была эта Кедди, как она любила мужа и свою маленькую жалкую крошку; а ведь ей надо было заботиться и обо всем доме!