Спросите Воулса.
Мы не даем им покоя.
Воулс знает все их окольные пути и боковые тропинки, и мы всюду их настигаем.
Мы уже успели их разбередить.
Мы разбудим это сонное царство, попомните мои слова!
Давно уже его уверенность в будущем огорчала меня больше, чем его уныние, ведь она была так непохожа на уверенность искреннюю, в ней было столько неутоленной жажды, столько отчаянного желания надеяться во что бы то ни стало, она была такая вымученная и такая мучительная для него самого, что я всем сердцем жалела его уже с давних пор.
Но теперь, увидев, что все это неизгладимо запечатлелось на его красивом лице, я встревожилась еще больше.
Я говорю «неизгладимо», так как убеждена, что, если бы в тот самый час роковая тяжба могла прийти к тому концу, о котором он мечтал, оставленные ею следы преждевременной тревоги, угрызений совести и разочарований все равно не покинули бы его лица до самого смертного часа.
— Мне так привычно видеть нашу дорогую Хлопотунью, — сказал Ричард, в то время как Ада по-прежнему сидела недвижно и молча, — видеть ее сострадательное личико, все такое же, как в прежние дни…
Ах!
Нет, нет.
Я улыбнулась и покачала головой.
— …совершенно такое же, как в прежние дни, — повторил Ричард с чувством, беря меня за руку и глядя на меня тем братским взглядом, выражение которого ничто в мире не могло изменить, — мне так привычно видеть ее, что перед нею я не могу притворяться.
Я немножко неустойчив, что правда, то правда.
Временами я надеюсь, дорогая моя, временами… отчаиваюсь — не совсем, но почти.
Я так устал! — проговорил Ричард, тихонько выпустив мою руку, и принялся ходить по комнате.
Он несколько раз прошелся взад и вперед и опустился на диван.
— Я так устал, — повторил он подавленно.
— Это такая тяжелая, тяжелая работа!
Эти слова он произнес в раздумье, опустив голову на руку и устремив глаза в пол, а моя дорогая девочка вдруг поднялась, сняла шляпу, стала перед ним на колени и, смешав с его волосами свои золотистые локоны, которые озарили его словно потокам солнечного света, обвила руками его шею и обернулась ко мне.
О, какое любящее и преданное лицо я увидела!
— Эстер, милая, — проговорила она очень спокойно, — я не вернусь домой.
Все объяснилось в одно мгновение.
— Никогда не вернусь.
Я останусь со своим милым мужем.
Вот уже больше двух месяцев как мы обвенчались.
Иди домой без меня, родная моя Эстер; я никогда не вернусь домой!
Моя милая девочка прижала к своей груди его голову.
И тут я поняла, что вижу любовь, которую может изменить только смерть.
— Объясни все Эстер, моя любимая, — сказал Ричард, нарушив молчание.
— Расскажи ей, как это случилось.
Я бросилась к ней прежде, чем она успела подойти ко мне, и обняла ее.
Мы молчали, и я, прижавшись щекой к ее лицу, не хотела ничего слушать.
— Милая моя, — говорила я.
— Любимая моя.
Бедная моя, бедная девочка!
Я так горячо жалела ее.
Я очень любила Ричарда, но все-таки, помимо своей воли, страстно жалела ее.
— Эстер, ты простишь меня?
Кузен Джон простит меня?
— Милая моя, — сказала я. — Ты обидела его, если хоть на миг усомнилась в этом.
А я!..
Что могла я прощать ей?
Я вытерла глаза моей плачущей девочке и села рядом с ней на диване, а Ричард сел по другую сторону от меня, и в то время как я вспоминала о другом вечере, столь непохожем на этот день, — вечере, когда они посвятили меня в тайну своей любви и пошли своим собственным безумным, счастливым путем, — они рассказывали мне, почему поженились теперь.
— Все, что у меня есть, принадлежит Ричарду, — объяснила Ада, — но, Эстер, он ничего не хотел принять от меня; что же мне оставалось делать, как не выйти за него замуж, если я так глубоко его люблю?
— А вы были целиком поглощены своими добрыми делами, замечательная наша Хлопотунья, — сказал Ричард, — могли ли мы говорить с вами в такое время?
Да мы и не обдумывали ничего заранее.
Просто вышли из дому в одно прекрасное утро и обвенчались.
— А когда все это совершилось, Эстер, — сказала моя девочка, — я постоянно думала да раздумывала, как сказать об этом тебе и как сделать лучше.
То мне казалось, что тебе надо узнать обо всем немедленно, то — что тебе ничего знать не нужно и лучше скрыть все это от кузена Джона; словом, я не знала, как быть, и очень волновалась.