Но ни в чем не повинный человек в моем положении только так и может к себе относиться; а не то он голову об стену разобьет.
— До известной степени это правильно, — проговорил опекун немного спокойнее.
— Но, друг мой, даже невинному необходимо принять обычные меры предосторожности для своей защиты.
— Конечно, сэр.
Я так и сделал.
Я заявил судьям:
«Джентльмены, я так же не виновен в этом преступлении, как вы сами; все факты, которые выдвигались как улики против меня, действительно имели место; а больше я ничего не знаю».
Так я буду говорить и впредь, сэр.
Что же мне еще делать?
Ведь это правда.
— Но одной правды мало, — возразил опекун.
— Мало, сэр?
Ну, значит, дело мое дрянь! — шутливо заметил мистер Джордж.
— Вам нужен адвокат, — продолжал опекун.
— Мы пригласим для вас опытного юриста.
— Прошу прощения, сэр, — сказал мистер Джордж, сделав шаг назад.
— Я вам очень признателен.
Но, с вашего позволения, я решительно отказываюсь.
— Вы не хотите пригласить адвоката?
— Нет, сэр!
— Мистер Джордж резко мотнул головой.
— Благодарю вас, сэр, но… никаких юристов!
— Почему?
— Не нравится мне это племя, — сказал мистер Джордж.
— Гридли оно тоже не нравилось.
И… простите меня за смелость, но вряд ли оно может нравиться вам самим, сэр.
— Оно мне не нравится в Канцлерском суде, который разбирает дела гражданские, — объяснил опекун, немного опешив. — Гражданские, Джордж, а ваше дело уголовное.
— Вот как, сэр? — отозвался кавалерист каким-то беззаботным тоном.
— Ну, а я не разбираюсь во всех этих тонкостях, так что я против всего племени юристов вообще.
Опустив руки, он переступил с ноги на ногу и стал, положив одну свою крупную руку на стол, а другую уперев в бок, с видом человека, которого не собьешь с намеченного пути.
Тщетно мы все трое уговаривали его и старались разубедить. Он слушал нас с терпеливой кротостью, которая так шла к его грубоватому добродушию, но все наши доводы могли поколебать его не больше, чем тюрьму, в которой он сидел.
— Прошу вас, подумайте, мистер Джордж, — проговорила я.
— Неужели у вас нет никаких желаний в связи с вашим делом?
— Я, конечно, хотел бы, чтобы меня судили военным судом, мисс, — ответил он, — но хорошо знаю, что об этом не может быть и речи.
Будьте добры, уделите мне немного внимания, мисс, — несколько минут, не больше, — и я попытаюсь высказаться как можно яснее.
Он оглядел всех вас троих поочередно, помотал головой, словно шею ему жал воротник тесного мундира, и после краткого раздумья продолжал:
— Видите ли, мисс, на меня надели наручники, арестовали меня и привели сюда.
Я теперь опозоренный, обесчещенный человек — вот до чего я докатился.
Баккет обшарил мою галерею сверху донизу; имущество мое, правда небольшое, все перерыли, порасшвыряли, так что неизвестно, где теперь что лежит, и (как я уже говорил) вот до чего я докатился!
Впрочем, я на это не особенно жалуюсь.
Хоть я и попал сюда «на постой» не по своей вине, но хорошо понимаю, что, не уйди я бродяжничать еще мальчишкой, ничего такого со мной не случилось бы.
А теперь вот случилось.
Значит спрашивается: как мне к этому отнестись?
Оглядев нас добродушным взглядом, он потер смуглый лоб и сказал, как бы извиняясь:
— Не умею я говорить, придется немножко подумать.
Немножко подумав, он снова посмотрел на нас и продолжал:
— Как теперь быть?
Несчастный покойник сам был юристом и довольно крепко зажал меня в тиски.
Не хочу тревожить его прах, но, будь он в живых, я бы сказал, что он до черта крепко прижал меня.
Потому-то мне и не нравятся его товарищи по ремеслу.