Может, вы привыкли разговаривать с глухими, а?
— Да, — рычит мистер Смоллуид, — у меня жена глухая.
— Вот почему вы так пронзительно визжите.
Но раз ее здесь нет, визжите, пожалуйста, на одну-две октавы ниже — так и мне будет приятнее и для вас приличнее, — говорит мистер Баккет.
— А этот джентльмен, он из проповедников, сдается мне.
— Это мистер Чедбенд, — отвечает Смоллуид, резко сбавив тон.
— Я когда-то знавал одного вашего однофамильца — приятель мой был, тоже сержант, — говорит мистер Баккет, протянув руку Чедбенду, — так что мне ваша фамилия нравится.
А это, наверное, миссис Чедбенд?
— И миссис. Снегсби, — представляет мистер Смоллуид вторую свою спутницу.
— Ее муж держит писчебумажную лавку, и он мой закадычный друг, — говорит мистер Баккет.
— Люблю его, как брата родного!..
Ну, в чем дело?
— То есть вы спрашиваете, по какому делу мы пришли? — осведомляется мистер Смоллуид, немного озадаченный столь неожиданным поворотом.
— Ага!
Вы прекрасно понимаете, о чем я спрашиваю.
Выкладывайте, а мы послушаем в присутствии сэра Лестера Дедлока, баронета.
Ну! Валяйте.
Подозвав к себе мистера Чедбенда, мистер Смоллуид кратко совещается с ним шепотом.
Мистер Чедбенд, выделяя из пор своего лба и ладоней значительное количество пота, произносит громко:
«Да, вы первый!» — и возвращается на прежнее место.
— Я был клиентом и другом мистера Талкингхорна, — верещит дедушка Смоллуид, — я вел с ним дела.
Я был полезен ему, а он был полезен мне.
Покойный Крук был моим шурином.
Он был родным братом зловредной сороки… то бишь миссис Смоллуид.
Я унаследовал имущество Крука.
Я осмотрел все его бумаги и веши.
Все они были перерыты на моих глазах.
Среди них нашлась пачка писем, которая осталась от его покойного жильца и была запрятана на полке рядом с подстилкой Леди Джейн — Круковой кошки.
Старик повсюду рассовывал всякую всячину.
Мистер Талкингхорн пожелал иметь эти письма и получил их; но сначала я сам их прочитал.
Я деловой человек, ну, я в них и заглянул.
Это были письма от любовницы его жильца, а подписывалась она «Гонория».
Но ведь Гонория — это, черт побери, довольно редкое имя, а?
Нет ли случайно в этом доме какой-нибудь леди, которая подписывается «Гонория», а?
Да нет; не думаю, что есть!
Нет, нет, не думаю?
А может, подпись у нее похожа на ту?
Нет, нет, не думаю, что похожа!
Но тут, на вершине своего торжества, мистер Смоллуид обрывает речь, задыхаясь от кашля, и только охает:
— Ох, боже мой!
О господи!
Меня совсем растрясло!
— Ну-с, — говорит мистер Банкет, подождав, пока он откашляется, — когда вы соберетесь сказать то, что касается сэра Лестера Дедлока, баронета, имейте в виду, что этот джентльмен сидит здесь.
— А разве я этого еще не сказал, мистер Баккет? — визжит дедушка Смоллуид.
— Неужто я не сказал того, что касается этого джентльмена?
Может, его не касается капитан Хоудон со своей «навеки любящей Гонорией» и их младенцем в придачу?
В таком случае, я желаю знать, где находятся эти письма.
Это касается меня, если даже не касается сэра Лестера Дедлока.
И я узнаю, где они!
Я не потерплю, чтоб они улетучились под шумок.