— О, вы, Баккет, вы сущий дьявол! — бормочет она.
— Итак, сэр Лестер Дедлок, баронет, — начинает мистер Баккет, и теперь его указательный палец не знает ни минуты покоя, — эта молодая особа, моя жилица, служила горничной у ее милости в тот период, о котором я вам говорил, и она не только возненавидела ее милость самой лютой и страстной ненавистью, после того как была уволена…
— Ложь! — кричит мадемуазель.
— Я сама уволилась.
— Почему же вы не слушаетесь моего совета? — спрашивает мистер Баккет весьма выразительным и чуть ли не умоляющим тоном.
— Удивляюсь вашей несдержанности.
Этак вы, чего доброго, проболтаетесь и скажете что-нибудь такое, что потом могут истолковать вам во вред, заметьте себе.
Обязательно проболтаетесь.
Не обращайте внимания на мои слова, пока я не даю показаний на суде.
Я не с вами говорю.
— Уволена, тоже скажет! — в ярости кричит мадемуазель. — Ее милостью!
Хорошенькая «ее милости», нечего сказать!
Да я опозор-р-рила бы себя, останься я у такой гнусной леди!
— Ну, знаете, я вам удивляюсь! — увещает ее мистер Баккет.
— А я-то думал, французы — вежливая нация, вот что я думал, право.
И вдруг приходится слышать, как особа женского пола выражается подобным образом в присутствии сэра Лестера Дедлока, баронета!
— Олух несчастный! Его одурачили! — кричит мадемуазель.
— Плевать я хотела на его дом, на его имя, на его глупость, — и она плюет на ковер.
— Подумаешь, какой великий человек!
Подумаешь, какой знатный!
О господи!
Тьфу!
— Так вот, сэр Лестер Дедлок, — продолжает мистер Баккет, — эта необузданная иностранка обозлилась на покойного мистера Талкингхорна и вбила себе в голову, что он у нее в долгу потому-де, что он однажды вызвал ее к себе в контору на очную ставку, о чем я вам уже рассказал; а ведь ей щедро заплатили за беспокойство.
— Ложь! — кричит мадемуазель.
— Я отказалась от его денег… наотрррез!
— Если вы будете упорно продолжать свое «парлэ», — бросает ей мистер Баккет как бы между прочим, — вам придется за это поплатиться, заметьте себе… Далее, не могу вам сказать, сэр Лестер Дедлок, потому ли она поселилась у меня с заранее обдуманным намерением совершить убийство, что сначала хотела замазать мне глаза: но так или иначе, она жила у меня уже в то время, когда шлялась вокруг да около конторы покойного мистера Талкингхорна, ища с ним ссоры, и в то же время изводила одного несчастного торговца, который ее до смерти боялся.
— Ложь! — кричит мадемуазель.
— Все ложь!
— Убийство было совершено, сэр Лестер Дедлок, баронет, и вы знаете — при каких обстоятельствах.
Теперь я прошу вас минуты две слушать меня внимательно.
Меня вызвали, и дело это поручили мне.
Я обследовал место преступления, мертвое тело, бумаги и вообще все, что нужно.
Получив некоторые сведения (от одного клерка из того же дома), я забрал Джорджа, потому что его видели у дома покойного в ночь и даже чуть ли не в самый час преступления, а кроме того, слышали, как он раньше не раз пререкался с покойным и даже угрожал ему, насколько понял свидетель.
Если вы спросите меня, сэр Лестер Дедлок, верил ли я с самого начала в то, что мистера Талкингхорна убил Джордж, я искренне отвечу вам: нет. А все-таки он мог быть убийцей, и против него скопилось столько улик, что я считал своим долгом забрать его и посадить под замок до конца следствия.
Теперь слушайте дальше!
Мистер Баккет наклоняется вперед слегка взволнованный, — что для него необычно, — и подготавливает слушателя к рассказу о дальнейших событиях, угрожающе взметнув указательный палец, а мадемуазель Ортанз, хмуро насупившись и впившись в него своими черными глазами, с решительным видом сжимает пересохшие губы.
— Вечером я вернулся домой, сэр Лестер Дедлок, баронет, и застал эту девицу за ужином с моей женой, миссис Баккет.
С того дня как она впервые напросилась к нам в жилицы, она всячески подлизывалась к миссис Баккет, но в тот вечер лебезила больше обыкновенного; пожалуй, даже пересаливала.
Точно так же она пересаливала, выражая свое глубокое уважение и прочее к незабвенной памяти покойного мистера Талкингхорна.
Я сел за стол против нее; поглядел, как она орудует ножом, и, клянусь богом, вдруг меня осенило: понял — ее работа!
Мадемуазель едва слышно шепчет сквозь сжатые зубы и губы:
— Вы дьявол.
— Но где же находилась она в ночь убийства? — продолжает мистер Баккет.
— В театре. (Как я впоследствии узнал, она действительно была в театре, — была и до того, как совершила убийство, и после.) Я понял, что мне придется иметь дело с очень хитрой преступницей и что собрать улики против нее будет очень трудно, и вот я устроил ей западню, да такую, какой еще никогда не устраивал, и с таким риском, на какой еще ни разу не шел.
Все это я успел обдумать, пока разговаривал с нею за ужином.
Когда же мы с женой ушли наверх и легли спать (надо сказать, что дом у нас маленький, а слух у этой особы очень острый), я на всякий случай заткнул простынею рот миссис Баккет, — а вдруг она ахнет от удивленья? — и рассказал ей обо всем, что мне пришло в голову… Не вздумайте попытаться еще раз, душечка, а не то я вас стреножу.
Оборвав свою речь, мистер Баккет бесшумно ринулся на мадемуазель и придавил ей плечо тяжелой рукой.
— С чего это вы вдруг? — осведомляется она.
— Не вздумайте выброситься из окна. Вот с чего это я вдруг, — отвечает мистер Баккет, грозя ей пальцем.
— Ну-ка, возьмите меня под руку.