— Во всем остальном, милая моя матушка, я буду самым сговорчивым и послушным сыном; только в этом одном не уступлю.
Теперь я готов принять даже адвокатов.
Я тут сидел и писал кое-что, — он бросает взгляд на исписанную бумагу, лежащую на столе, — рассказывал совершенно точно обо всем, что знаю насчет покойного, и как вышло, что меня припутали к этому злополучному делу.
Написано просто и по всем правилам, не хуже, чем книга приказов по полку, — ни слова лишнего, только то, что относится к делу.
Я надумал прочесть это с начала и до конца, как только получу разрешение говорить в свою защиту.
Надеюсь, мне и теперь можно будет прочесть это; а впрочем, я сейчас отказываюсь от своей воли и, что бы там ни говорили, что бы ни делали, обещаю не своевольничать.
Итак, переговоры благополучно закончились соглашением, а время, отведенное для свидания, уже подходит к концу, поэтому миссис Бегнет объявляет, что пора уходить.
Старуха мать снова и снова обнимает сына, а сын вновь и вновь прижимает ее к своей широкой груди.
— Куда вы отведете матушку, миссис Бегнет?
— Я поеду в городской дом, милый мой, то есть в дом моих господ.
У меня там срочное дело, — отвечает миссис Раунсуэлл.
— Вы наймете карету и проводите туда матушку, миссис Бегнет?
Да я и так знаю, что проводите.
И спрашивать не к чему.
Действительно, «не к чему», соглашается миссис Бегнет при помощи зонта.
— Возьмите ее с собой, старинная моя приятельница, и примите мою благодарность.
Поцелуйте от меня Квебек и Мальту, передайте привет крестнику, крепко пожмите руку Дубу, а вот это вам, дорогая моя, — жаль только, что это не десять тысяч фунтов золотом!
Кавалерист касается губами загорелого лба «старухи», и дверь его камеры закрывается.
Добрая старая домоправительница хочет отправить миссис Бегнет домой в той же карете, но тщетны все ее мольбы.
Живо соскочив на мостовую у подъезда дедлоковского дома и поднявшись вместе с миссис Раунсуэлл на крыльцо, «старуха» пожимает ей руку, удаляется с деловым видом и вскоре, вернувшись в лоно бегнетовского семейства, как ни в чем не бывало снова принимается за мытье овощей.
Мидеди сидит в той комнате, где вела свой последний разговор с покойным, и смотрит на то место, где он стоял у камина, так неторопливо изучая ее на досуге, как вдруг слышит стук в дверь.
Кто это?
Миссис Раунсуэлл.
Что привело миссис Раунсуэлл в город так неожиданно?
— Горе, миледи.
Тяжкое горе.
Ах, миледи, можно мне сказать вам несколько слов?
Что еще случилось и почему эта всегда спокойная старуха так дрожит?
Она гораздо счастливее своей госпожи, как часто думала сама госпожа, так почему же она так трепещет и смотрит на миледи с таким странным недоверием?
— Что случилось?
Сядьте и отдышитесь.
— Ах, миледи, миледи!
Я нашла своего сына… младшего, того, что так давно ушел в солдаты.
И он сидит в тюрьме.
— За долги?
— Нет, нет, миледи. Я с радостью заплатила бы за него, сколько бы он ни задолжал.
— За что же он попал в тюрьму?
— По обвинению в убийстве, миледи, — убийстве, в котором он так же не виновен, как… как я.
Его обвиняют в убийстве мистера Талкингхорна.
Что значит ее взгляд и этот жест мольбы?
Почему она подходит так близко?
Что за письмо держит она в руках?
— Леди Дедлок, дорогая моя госпожа, милостивая госпожа, добрая моя госпожа!
Вы должны пожалеть меня, вы должны простить меня.
Я служила своим господам еще до вашего рождения.
Я предана им.
Но подумайте о моем дорогом сыне, — ведь на него напраслину взвели.
— Я его не обвиняю.
— Нет, миледи, нет.
Но другие обвиняют, и он в тюрьме, в опасности.