Потом ушла часов… скорей всего в двадцать минут двенадцатого, а может, и в двадцать минут первого; у нас тут никаких часов нету, ни карманных, ни стенных, — мы и не знаем, который час.
Куда она ушла?
Я не знаю, куда она ушла.
Она пошла одной дорогой, а Дженни другой; одна пошла прямо в Лондон, другая — в сторону от Лондона.
Вот и все.
Спросите моего соседа.
Он все слышал и видел.
Он то же самое скажет.
Другой человек повторил:
— Вот и все.
— Леди плакала? — спросила я.
— Ни черта она не плакала! — ответил муж Дженни.
— Башмаки у нее, правда, совсем изорвались, да и платье тоже было рваное, а плакать она не плакала… чего-чего, а этого я не видел.
Женщина сидела сложив руки и потупившись.
Ее муж повернул свой стул, чтобы видеть ее лицо, и положив на стол кулак, тяжелый, как молот, очевидно, держал его наготове, чтобы выполнить свою угрозу, если жена нарушит запрет.
— Надеюсь, вы не против того, чтобы я спросила вашу жену, какой у нее был вид, у этой леди? — сказала я.
— Ну, отвечай! — грубо крикнул он жене.
— Слышишь, что она сказала?
Отвечай, да не говори лишнего.
— Плохой у ней был вид, — ответила женщина.
— Бледная она такая была, измученная.
Очень плохо выглядела.
— Она много говорила?
— Нет, не много, и голос у нее был хриплый.
Отвечая, она все время смотрела на мужа, как бы спрашивая у него разрешения.
— А что, она очень ослабела? — спросила я.
— Она что-нибудь ела или пила у вас?
— Отвечай! — приказал муж в ответ на взгляд жены.
— Отвечай, да не болтай лишнего.
— Выпила немного воды, мисс, а потом Дженни подала ей хлеба и чашку чаю.
Только она, можно сказать, и не притронулась ни к чему.
— А когда она ушла отсюда… — начала было я, но муж Дженни нетерпеливо перебил меня:
— Когда она отсюда ушла, она пошла прямо на север по большой дороге.
Можете там расспросить, если не верите, — увидите, что я правду сказал.
Теперь все.
Больше говорить не о чем.
Я взглянула на своего спутника и, увидев, что он уже встал и готов тронуться в путь, поблагодарила за полученные сведения и простилась.
Женщина проводила мистера Баккета пристальным взглядом, а он, уходя, тоже пристально посмотрел на нее.
— Ну, мисс Саммерсон, — сказал он мне, когда мы быстро пошли прочь, — значит, у них остались часы ее милости.
Это ясно как день.
— Вы их видели? — воскликнула я.
— Нет, но все равно что видел, — ответил он.
— А то зачем бы ему говорить, что было «двадцать минут» не то двенадцатого, не то первого, и еще, что у них нет часов и они не знают, который час?
Двадцать минут!
Да разве он умеет определять время с такой точностью?
Точность до получаса — это все, на что он способен, — уж, конечно, не больше.
Так вот, значит: или ее милость отдала ему свои часы, или он сам их взял.
Я думаю, что она их отдала, но за какую услугу она отдала ему часы?
За какую услугу она их отдала?
Пока мы торопливо шагали вперед, он все повторял этот вопрос, видимо не зная, какой выбрать ответ из всех тех, что приходили ему на ум.