За цветником начинался огород, за ним была лужайка, дальше маленький укромный выгон со стогами сена и, наконец, прелестный дворик небольшой фермы.
А дом, уютный, удобный, приветливый, с тремя шпилями на крыше, с окнами разной формы — где очень маленькими, а где очень большими, но всюду очень красивыми, со шпалерами для роз и жимолости на южном фасаде, — этот дом был «достоин кузена Джона», как сказала Ада, которая вышла мне навстречу под руку с хозяином и безбоязненно проговорила эти слова, но не понесла наказания — «кузен Джон» только ущипнул ее нежную щечку.
За завтраком мистер Скимпол разглагольствовал не менее занимательно, чем вчера вечером.
К столу подали мед, и это побудило мистера Скимпола завести разговор о пчелах.
Он ничего не имеет против меда, говорил он (и я в этом не сомневалась, — мед он кушал с явным удовольствием), но протестует против самонадеянных притязаний пчел.
Он не постигает, почему трудолюбивая пчела должна служить ему примером; он думает, что пчеле нравится делать мед, иначе она бы его не делала — ведь никто ее об этом не просит.
Пчеле не следует ставить себе в заслугу свои пристрастия.
Если бы каждый кондитер носился по миру, жужжа и стукаясь обо все, что попадается на дороге, и самовлюбленно призывал всех и каждого заметить, что он летит на работу и ему нельзя мешать, мир стал бы совершенно несносным местом.
И потом, разве не смешно, что, как только вы обзавелись своим домком, вас из него выкуривают серой?
Вы были бы невысокого мнения, скажем, о каком-нибудь манчестерском фабриканте, если бы он прял хлопок только ради этого.
Мистер Скимпол должен сказать, что считает трутня выразителем более приятной и мудрой идеи.
Трутень говорит простодушно:
«Простите, но я, право же, не в силах заниматься делом.
Я живу в мире, где есть на что посмотреть, а времени на это мало, и вот я позволяю себе наблюдать за тем, что делается вокруг меня, и прошу, чтобы меня содержал тот, у кого нет никакого желания наблюдать за тем, что делается вокруг него».
Он, мистер Скимпол, полагает, что такова философия трутня, и находит ее очень хорошей философией, конечно лишь при том условии, если трутень готов жить в ладу с пчелой, а насколько ему, мистеру Скимполу, известно, этот покладистый малый действительно готов жить с нею в ладу — только бы самонадеянное насекомое не противилось и поменьше кичилось своим медом!
Он продолжал развивать эти фантастические теории с величайшей легкостью и в самых разнообразных вариантах и очень смешил всех нас, но сегодня он, по-видимому, говорил серьезно, насколько вообще мог быть серьезным.
Все слушали его, а я ушла заниматься новыми для меня хозяйственными делами.
Это отняло у меня некоторое время, а когда я на обратном пути проходила по коридору, захватив свою корзиночку с ключами, мистер Джарндис окликнул меня и попросил пройти с ним в небольшую комнату, которая примыкала к его спальне и казалась не то маленькой библиотекой, набитой книгами и бумагами, не то маленьким музеем сапог, башмаков и шляпных коробок.
— Присаживайтесь, дорогая, — сказал мистер Джарндис.
— Эта комната, к вашему сведению, называется Брюзжальней.
Когда я не в духе, я удаляюсь сюда и брюзжу.
— Значит, вы бываете здесь очень редко, сэр, — сказала я.
— Э, вы меня не знаете! — возразил он.
— Всякий раз, как меня обманет или разочарует… ветер, да еще если он восточный, я укрываюсь здесь.
Брюзжальня — моя самая любимая комната во всем доме, — тут я сижу чаще всего.
Вы еще не знаете всех моих причуд.
Дорогая моя, почему вы так дрожите?
Я не могла удержаться. Старалась изо всех сил, но — сидеть наедине с ним, таким добрым, смотреть в его ласковые глаза, испытывать такое счастье, такую гордость оказанной тебе честью, чувствовать, что сердце твое так полно, и не…
Я поцеловала ему руку.
Не помню, что именно я сказала, да и сказала ли что-нибудь вообще.
Смущенный, он отошел к окну, а я готова была подумать, что он сейчас выпрыгнет вон; но вот он обернулся, и я успокоилась, увидев в его глазах то, что он хотел скрыть, отойдя от меня.
Он ласково погладил меня по голове, и я села.
— Полно, полно! — промолвил он.
— Все прошло.
Уф!
Не делайте глупостей.
— Этого больше не повторится, сэр, — отозвалась я, — но вначале трудно…
— Пустяки! — перебил он меня.
— Легко, совсем легко.
Да и о чем говорить?
Я слышу, что одна хорошая девочка осиротела, осталась без покровителя, и я решаю стать ее покровителем.
Она вырастает и с избытком оправдывает мое доверие, а я остаюсь ее опекуном и другом.
Что в этом особенного?
Ну, вот!
Теперь мы свели старые счеты, и «вновь предо мною милое лицо доверие и верность обещает».
Тут я сказала себе:
«Слушай, Эстер, ты меня удивляешь, дорогая моя!
Не этого я от тебя ожидала!» — и это так хорошо на меня подействовало, что я сложила руки на своей корзиночке и вполне овладела собой.
Мистер Джарндис одобрительно посмотрел на меня и стал говорить со мной совершенно откровенно, — словно я давным-давно привыкла беседовать с ним каждое утро.
Да мне казалось, что так оно и было.