В те времена он был самым добродушным и здоровым мальчишкой на свете, теперь нет более добродушного и здорового мужчины.
Очень большой человек.
— То есть рослый, сэр? — спросил Ричард.
— Да, Рик, и рослый, — ответил мистер Джарндис, — он лет на десять старше меня, дюйма на два выше; голова закинута назад, как у старого воина, руки сильные, как у кузнеца, только белые, грудь колесом, а легкие!., других таких легких во всем мире не сыщешь.
Говорит ли он, хохочет ли, храпит ли — в доме балки дрожат.
Мистер Джарндис, по-видимому, любовался обликом своего друга Бойторна, и мы заметили доброе предзнаменование — исчезли все признаки того, что ветер может перемениться.
— Но, Рик… и Ада, а также вы, маленькая Паутинка (ведь все вы интересуетесь нашим новым гостем), — продолжал он, — когда я назвал его большим человеком, я думал о его душе, его горячем сердце, страстности, свежести восприятия.
Речь у него так же выразительна, как голос.
Он вечно впадает в крайности… говорит только в превосходной степени.
В своих обличениях он сама беспощадность.
Послушать его — подумаешь, это какой-то людоед, да, кажется, он и слывет людоедом в некоторых кругах.
Впрочем, довольно!
Я больше ничего не скажу о нем.
Не удивляйтесь, если заметите, что ко мне он относится покровительственно, — он не забывает, что в школьные годы я был тихоней и наша дружба началась с того, что он как-то раз перед завтраком выбил два зуба (по его словам, целых шесть) у моего главного угнетателя.
Бойторн и его камердинер приедут сегодня во второй половине дня, дорогая моя, — добавил мистер Джарндис, обращаясь ко мне.
Я позаботилась о том, чтобы все было готово к приему мистера Бойторна, и мы с любопытством стали ожидать его.
Однако день проходил, а гость наш не появлялся.
Подошло время обеда, но мистер Бойторн все еще не прибыл.
Обед отложили на час, и мы сидели у камина, сумерничая при свете пламени, как вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, и из передней донеслись следующие слова, произнесенные с величайшим пафосом и громовым голосом:
— Нас обманули, Джарндис, — обманул какой-то отпетый мерзавец: сказал, что нам нужно свернуть направо, тогда как надо было свернуть налево.
Свет не видывал такого отъявленного негодяя!
Ясно, что и отец его был самым бессовестным из злодеев, если у него такой сын.
Я бы его пристрелил, и — без малейших угрызений совести!
— Он сделал это нарочно? — спросил мистер Джарндис.
— Ничуть не сомневаюсь, что мошенник всю свою жизнь только и делает, что сбивает проезжих с пути! — Загремел тот в ответ.
— Когда он советовал мне свернуть направо, я, клянусь душой, подумал, что это самый паршивый пес, какого я когда-либо встречал.
Да и я тоже хорош — стоял лицом к лицу с подобным прохвостом и не выбил ему мозгов!
— Ты хочешь сказать — зубов! — вставил мистер Джарндис.
— Ха-ха-ха! — захохотал мистер Лоуренс Бойторн, да так раскатисто, что стекла задребезжали.
— Как? Ты еще помнишь?
Ха-ха-ха!..
Тот малый тоже был беспутнейшим из бродяг!
Могу поклясться, что он еще мальчишкой являл собой такое мрачное воплощение коварства, трусости и жестокости, что мог бы торчать пугалом на поле, усеянном подлецами.
Случись мне завтра встретить на улице этого беспримерного мерзавца, я его сшибу как трухлявое дерево!
— Не сомневаюсь, — откликнулся мистер Джарндис.
— А теперь не хочешь ли пройти наверх?
— Могу поклясться, Джарндис, — проговорил гость, очевидно взглянув на часы, — будь ты женат, я повернул бы обратно у садовых ворот и удрал бы на отдаленнейшую вершину Гималайских гор, лишь бы не являться сюда в такой поздний час.
— Ну, зачем же так далеко! — сказал мистер Джарндис.
— Клянусь жизнью и честью, — на Гималаи! — вскричал гость.
— Я ни в коем случае не позволил бы себе столь дерзкой вольности — заставить хозяйку дома ждать меня так долго.
Я скорей уничтожил бы сам себя… гораздо скорей!
Не прерывая разговора, они стали подниматься по лестнице, и вскоре мы услышали из комнаты, отведенной мистеру Бойторну, громогласное «ха-ха-ха!», потом снова «ха-ха-ха!» — и вот даже самое отдаленное эхо стало вторить этим звукам и захохотало так же весело, как он или как мы, когда до нас донесся его хохот.
Еще не видя гостя, мы почувствовали, что он всем нам придется по душе, — столько искренности было в его хохоте, в его могучем, здоровом голосе, в той выразительности и отчетливости, с какими он произносил каждое слово, и даже в самом неистовстве, с каким он обо всем говорил в превосходной степени, что, впрочем, подобно холостой стрельбе из орудий, не задевало никого.
Но мы и не подозревали, что он так нам понравится, как понравился, когда мистер Джарндис представил его нам.
Это был не только очень красивый пожилой джентльмен — прямой и крепкий, каким нам его уже описали, с большой головой и седой гривой, с привлекательно-спокойным выражением лица (когда он молчал), с телом, которое, пожалуй, могло бы располнеть, если бы не постоянная горячность, не дававшая ему покоя, с подбородком, который, возможно, превратился бы в двойной подбородок, если бы не страстный пафос, с которым мистер Бойторн всегда говорил, — словом, он был не только очень красивый пожилой джентльмен, но истинный джентльмен с рыцарски-вежливыми манерами, а лицо его освещала такая ласковая и нежная улыбка, до того ясно было, что скрывать ему нечего и он показывает себя таким, какой он есть на самом деле, то есть человеком, который не способен (по выражению Ричарда) ни на что ограниченное и лишь потому стреляет холостыми зарядами из огромных пушек, что не носит с собой никакого мелкокалиберного оружия, — так ясно все это было, что за обедом я с удовольствием смотрела на него, все равно, разговаривал ли он, улыбаясь, с Адой и со мною, или в ответ на слова мистера Джарндиса, залпом выпаливал что-нибудь «в превосходной степени», или, вздернув голову, словно борзая, разражался громогласным «ха-ха-ха!».
— Ты, конечно, привез свою птичку? — спросил мистер Джарндис.
— Клянусь небом, это самая замечательная птичка в Европе! — ответил тот.
— Удивительнейшее создание!
Эту птичку я не отдал бы и за десять тысяч гиней.
В своем завещании я выделил средства на ее содержание, на случай, если она переживет меня.