— Если бы не скромность мистера Беджера, — заметил мистер Джарндис, — я позволил бы себе поправить его, назвав выдающимися людьми всех троих мужей его супруги.
— Благодарю вас, мистер Джарндис.
Я всегда ему это говорю, — промолвила миссис Беджер.
— А я, дорогая, что я тебе всегда говорю? — осведомился мистер Беджер.
— Что, не стараясь притворно умалять те профессиональные успехи, которых я, быть может, достиг (и оценить которые нашему другу, мистеру Карстону, представится немало случаев), я не столь глуп, о нет! — добавил мистер Беджер, обращаясь ко всем нам вместе, — и не столь самонадеян, чтобы ставить свою собственную репутацию на одну доску с репутацией таких замечательных людей, как капитан Суоссер и профессор Динго.
Быть может, мистер Джарндис, — продолжал мистер Бейхем Беджер, пригласив нас пройти в гостиную, — вам будет интересно взглянуть на этот портрет капитана Суоссера.
Он был написан, когда капитан вернулся домой с одной африканской базы, где страдал от тамошней лихорадки.
Миссис Беджер находит, что на этом портрете он слишком желт.
Но все-таки это красавец мужчина.
Прямо красавец!
Мы все повторили, как эхо:
— Красавец!
— Когда я смотрю на него, — продолжал мистер Беджер, — я думаю: как жаль, что я с ним не был знаком!
И это бесспорно доказывает, каким исключительным человеком был капитан Суоссер.
С другой стороны — профессор Динго.
Этого я знал хорошо — лечил его во время его последней болезни… разительное сходство!
Над роялем портрет миссис Бейхем Беджер в бытность ее миссис Суоссер.
Над диваном — портрет миссис Бейхем Беджер в бытность ее миссис Динго.
Что касается миссис Бейхем Беджер в теперешний период ее жизни, то я обладаю оригиналом, но копии у меня нет.
Доложили, что обед подан, и мы спустились в столовую.
Обед был весьма изысканный и очень красиво сервированный.
Но капитан и профессор все еще не выходили из головы у мистера Беджера, и, так как нам с Адой досталась честь сидеть рядом с хозяином, он потчевал нас ими очень усердно.
— Вам воды, мисс Саммерсон?
Позвольте мне!
Нет, простите, только не в этот стакан.
Джеймс, принесите бокальчик профессора!
Ада восхищалась искусственными цветами, стоявшими под стеклянным колпаком.
— Удивительно, как они сохранились! — сказал мистер Беджер.
— Миссис Бейхем Беджер получила их в подарок, когда была на Средиземном море.
Он протянул было мистеру Джарндису бутылку красного вина.
— Не то вино! — вдруг спохватился он.
— Прошу извинения!
Сегодня у нас исключительный случай, а в исключительных случаях я угощаю гостей совершенно необычайным бордо (Джеймс, вино капитана Суоссера!). Мистер Джарндис, капитан привез в Англию это вино, — не будем говорить, сколько лет тому назад.
Вы такого вина не пивали.
Дорогая, я буду счастлив выпить с тобой этого вина. (Джеймс, налейте бордо капитана Суоссера вашей хозяйке!) Твое здоровье, любовь моя!
Когда мы, дамы, удалились после обеда, нам пришлось забрать с собой и первого и второго мужа миссис Веджер.
В гостиной миссис Беджер набросала нам краткий биографический очерк добрачной жизни и деятельности капитана Суоссера, а затем сделала более подробный доклад о нем, начиная с того момента, жак он влюбился в нее на балу, который давали на борту «Разящего» офицеры этого корабля, стоявшего тогда в Плимутской гавани.
— Ах, этот старый милый «Разящий»! — говорила миссис Беджер, покачивая головой.
— Вот был великолепный, корабль!
Нарядный, блестяще оснащенный, прямо «высший класс», по словам капитана Суоссера.
Извините меня, если я случайно употреблю флотское выражение, — ведь я когда-то была заправским моряком.
Капитан Суоссер обожал это судно из-за меня.
Когда оно уже больше не годилось для плавания, он частенько говаривал, что, будь он богат, он купил бы его старый остов и велел бы сделать надпись на шканцах, там, где мы стояли с ним во время бала, чтобы отметить то место, где он пал, испепеленный с носа и до кормы (как выражался капитан Суоссер) моими марсовыми огнями.
Так он по-своему, по-флотски, называл мои глаза.
Миссис Беджер покачала головой, вздохнула и посмотрелась в зеркало.
— Профессор Динго сильно отличался от капитана Суоссера, — продолжала она с жалобной улыбкой.
— Вначале я это чувствовала очень остро.
Полнейший переворот во всем моем образе жизни!
Но время и наука — в особенности наука — помогли мне свыкнуться и с ним.
Я была единственной спутницей профессора в его ботанических экскурсиях, так что почти забыла, что когда-то плавала по морям, и сделалась заправским ученым.