Задерживала нас не мисс Флайт, — когда дело шло об удобствах других людей, эта малюсенькая старушка вела себя как нельзя внимательней.
Нас задерживал мистер Крук.
Казалось, он был не в силах оторваться от мистера Джарндиса.
Будь они прикованы друг к другу, Крук и то не мог бы так цепляться за него.
Он предложил нам осмотреть его «Канцлерский суд» и весь тот диковинный хлам, который там накопился. Пока мы осматривали лавку, хозяин (который сам затягивал осмотр) не отходил от мистера Джарндиса, а порой даже задерживал его под тем или иным предлогом, когда мы проходили дальше, по-видимому терзаемый желанием поговорить о какой-то тайне, коснуться которой не решался.
Вообще весь облик и поведение мистера Крука в тот день так ярко изобличали осторожность, нерешительность и неотвязное стремление сделать нечто такое, на что трудно отважиться, что это производило чрезвычайно странное впечатление.
Он неотступно следил за моим опекуном.
Он почти не сводил глаз с его лица.
Если они шли рядом, Крук наблюдал за опекуном с лукавством старой лисицы.
Если Крук шел впереди, он все время оглядывался назад.
Когда мы останавливались, он стоял против мистера Джарндиса, водя рукой перед открытым ртом с загадочным видом человека, сознающего свою силу, поднимал глаза, опускал седые брови, щурился и, кажется, изучал каждую черточку на лице опекуна.
Обойдя весь дом (вместе с приставшей к нам кошкой) и осмотрев всю находившуюся в нем разнообразную рухлядь, и вправду прелюбопытную, мы, наконец, вернулись в заднюю комнатушку при лавке.
Здесь на днище пустого бочонка стояла бутылка с чернилами, лежали огрызки гусиных перьев и какие-то грязные театральные афиши, а на стене было наклеено несколько больших печатных таблиц с прописями, начертанными разными, но одинаково разборчивыми почерками.
— Что вы тут делаете? — спросил опекун.
— Учусь читать и писать, — ответил Крук.
— И как у вас идет дело?
— Медленно… плохо, — с досадой ответил старик.
— В мои годы это трудно.
— Было бы легче учиться с преподавателем, — сказал опекун.
— Да, но меня могут научить неправильно! — возразил старик, и в глазах его промелькнула странная подозрительность.
— Уж и не знаю, сколько я потерял оттого, что не учился раньше.
Обидно будет потерять еще больше, если меня научат неправильно.
— Неправильно? — переспросил опекун, добродушно улыбаясь.
— Но кому же придет охота учить вас неправильно, как вы думаете?
— Не знаю, мистер Джарндис, хозяин Холодного дома, — ответил старик, сдвигая очки на лоб и потирая руки.
— Я никого не подозреваю, но лучше все-таки полагаться на самого себя, чем на других!
Эти ответы и вообще поведение старика были так странны, что опекун спросил мистера Вудкорта, когда мы все вместе шли через Линкольнс-Инн, правда ли, что мистер Крук не в своем уме, как на это намекала его жилица.
Молодой врач ответил, что не находит этого.
Конечно, старик донельзя подозрителен, как и большинство невежд, к тому же он всегда немного навеселе — напивается неразбавленным джином, которым так разит от него и его лавки, как мы, наверное, заметили, — но пока что он в своем уме.
По дороге домой я купила Пищику игрушку — ветряную мельницу с двумя мешочками муки, чем так расположила его к себе, что он никому, кроме меня, не позволил снять с него шляпу и рукавички, а когда мы сели за стол, пожелал быть моим соседом.
Кедди сидела рядом со мною с другой стороны, а рядом с нею села Ада, которой мы рассказали всю историю помолвки, как только вернулись домой.
Мы очень ухаживали за Кедди и Пищиком, и Кедди совсем развеселилась, а опекун был так же весел, как мы, и все очень приятно проводили время, пока не настал вечер и Кедди не уехала домой в наемной карете с Пищиком, который уже сладко спал, так и не выпуская своей ветряной мельницы из крепко сжатых ручонок.
Я забыла сказать — во всяком случае, не сказала, — что мистер Вудкорт был тем самым смуглым молодым врачом, с которым мы познакомились у мистера Беджера.
Не сказала я и о том, что в тот день мистер Джарндис пригласил его к нам отобедать.
А также о том, что он пришел.
А также о том, что, когда все разошлись и я предложила Аде:
«Ну, душенька, давай немножко поболтаем о Ричарде!», Ада рассмеялась и сказала…
Впрочем, неважно, что именно сказала моя прелесть.
Она всегда любила подшучивать.
Глава XV
Белл-Ярд
Пока мы жили в Лондоне, мистера Джарндиса постоянно осаждали толпы леди и джентльменов, которые волновались по всякому поводу и уже успели очень удивить нас своим образом действий.
Мистер Куэйл, появившийся у нас вскоре после нашего приезда, участвовал во всех этих волнующих мероприятиях.
Он совал свой лоснящийся шишковатый лоб во все, что происходило на свете, а волосы зачесывал назад, с такой силой приглаживая их щеткой, что самые корни их, казалось, готовы были вырваться из головы в ненасытной жажде благотворительности.
Любые объекты этой благотворительности были для него равны, но особенно охотно он хлопотал о поднесении адресов всем и каждому.
По-видимому, главнейшей его способностью была способность восхищаться кем угодно без всякого разбора.
Он с величайшим наслаждением мог заседать сколько угодно часов, подставляя свой лоб лучам любого светила.
Вначале, видя, как беззаветно он восхищается миссис Джеллиби, я подумала, что он предан до самозабвения ей одной.
Но я скоро заметила свою ошибку и поняла, что он прислужник и глашатай целой толпы.
Однажды миссис Пардигл явилась к нам с просьбой подписаться в пользу чего-то, и с нею пришел мистер Куэйл.