Прошло сколько-то времени, и брат потребовал завещанные ему деньги.
Я да и некоторые наши родные говорили, что я уже выплатил ему часть этого наследства, раз он жил у меня в доме и питался за мой счет, а кроме того, получил кое-что из вещей.
Теперь слушайте!
Только об этом и шел спор, ни о чем другом.
Завещания никто не оспаривал; спор шел только о том, выплатил я часть этих трехсот фунтов брату или нет.
Чтобы разрешить спор, брат подал иск, и мне пришлось с ним судиться в этом проклятом Канцлерском суде. Я был вынужден судиться там — меня закон вынудил, и больше мне податься некуда.
К этой немудреной тяжбе притянули семнадцать ответчиков!
В первый раз дело слушали только через два года после подачи иска.
Слушание отложили, и потом еще два года референт (чтоб ему головы не сносить!) наводил справки, правда ли, что я сын своего отца, чего ни один смертный не оспаривал.
Но вот он решил, что ответчиков мало, — вспомните, ведь их было только семнадцать! — и что должен явиться еще один, которого пропустили, после чего нужно все начать сначала.
К тому времени — то есть раньше, чем приступили к разбору дела! — судебных пошлин накопилось столько, что нам, тяжущимся, пришлось уплатить суду втрое больше, чем стоило все наше наследство.
Брат с радостью отказался бы от этого наследства, лишь бы больше не платить пошлин.
Все мое добро, все, что досталось мне по отцовскому завещанию, ушло на судебные пошлины.
Из этой тяжбы — а она все еще не решена — только и вышло, что разоренье, да нищета, да горе горькое — вот в какую беду я попал!
Правда, мистер Джарндис, у вас спор идет о многих тысячах, у меня — только о сотнях.
Но не знаю уж, легче мне или тяжелей, чем вам, если на карту были поставлены все мои средства к жизни, а тяжба так бесстыдно их высосала?
Мистер Джарндис сказал, что сочувствует ему всем сердцем и не считает себя единственным человеком, безвинно пострадавшим от этой чудовищной системы.
— Опять! — воскликнул мистер Гридли с не меньшей яростью.
— Опять система!
Мне со всех сторон твердят, что вся причина в системе.
Не надо, мол, обвинять отдельных личностей.
Вся беда в системе.
Не следует, мол, ходить в суд и говорить:
«Милорд, позвольте вас спросить, справедливо это или не справедливо?
Хватит у вас нахальства сказать, что я добился правосудия и, значит, волен идти куда угодно?»
Милорд об этом и понятия не имеет.
Он сидит в суде, чтобы разбирать дела по системе.
Мне твердят, что не надо, мол, ходить к мистеру Талкингхорну, поверенному, который живет на Линкольновых полях, и говорить ему, когда он доводит меня до белого каления, — такой он бездушный и самодовольный (все они на один лад, знаю я их, — ведь они только выигрывают, а я теряю, разве не правда?), не надо, мол, говорить ему, что не мытьем, так катаньем, а уж отплачу я кому-нибудь за свое разоренье! Он, мол, не виноват.
Вся беда в системе.
Но если я пока еще не расправился ни с кем из них, то, кто знает, может и расправлюсь!
Не знаю, что случится, если меня в конце концов выведут из себя!
Но служителей этой системы я буду обвинять на очной ставке перед великим, вечным судом!
Он был страшен в своем неистовстве.
Я никогда бы не поверила, что можно прийти в такую ярость, если бы не видела этого своими глазами.
— Я кончил! — сказал он, садясь и вытирая лицо.
— Мистер Джарндис, я кончил!
Я знаю, что я горяч.
Мне ли не знать?
Я сидел в тюрьме за оскорбление суда.
Я сидел в тюрьме за угрозы этому поверенному.
Были у меня всякие неприятности и опять будут.
Я — «человек из Шропшира», и для них это забава — сажать меня под стражу и приводить в суд под стражей и все такое; но иной раз я не только их забавляю, — иной раз бывает хуже.
Мне твердят, что, мол, сдерживай я себя, мне самому было бы легче.
А я говорю, что рехнусь, если буду сдерживаться.
Когда-то я, кажется, был довольно добродушным человеком.
Земляки мои говорят, что помнят меня таким; но теперь я до того обижен, что мне нужно открывать отдушину, давать выход своему возмущению, а не то я с ума сойду.
«Лучше бы вам, мистер Гридли, — сказал мне на прошлой неделе лорд-канцлер, — не тратить тут времени попусту, а жить в Шропшире, занимаясь полезным делом». —
«Милорд, милорд, я знаю, что лучше, — сказал ему я, — еще того лучше — никогда бы в жизни не слышать о вашем высоком учреждении; только вот беда — не могу я разделаться с прошлым, а оно тянет меня сюда!»
Но погодите, — добавил он во внезапном припадке ярости, — уж я их осрамлю когда-нибудь.
До конца своей жизни буду я ходить в этот суд для его посрамления.