Джо и прочие живые существа низшего разряда кое-как прозябают в этой немыслимой неразберихе.
Сегодня базарный день.
Ослепленные волы, которых слишком часто подгоняли палками и слишком тяжело нагружали, но никогда не направляли на дорогу, мечутся куда попало, с налитыми кровью глазами и пеной у рта, а когда их отгоняют ударами, тычутся в каменные стены, часто калеча тех, кто их ничем не обидел, и часто калеча самих себя.
Очень похоже на Джо и ему подобных… очень, очень похоже!
Подходит оркестр уличных музыкантов и начинает играть.
Джо слушает.
Слушает и собака — собака гуртовщика, которая заждалась хозяина у порога мясной лавки и, должно быть, вспоминает об овцах, с которыми возилась несколько часов и, наконец, благополучно развязалась.
Ее как будто взяли сомнения насчет трех-четырех овец — не может понять, куда они подевались; она оглядывает улицу, словно ждет, не объявятся ли беглянки, и вдруг настораживает уши и вспоминает все.
Это настоящая бродячая собака, привыкшая ко всякому сброду и харчевням; страшная для овец собака, готовая по свисту хозяина броситься на спину ослушнице и выдрать у нее клок шерсти; но вместе с тем — обученная, выдрессированная, развитая собака, которая улилась выполнять свои обязанности и умеет их выполнять.
Она и Джо слушают музыку, быть может, с одинаково сильным чувством животного удовольствия; да и в отношении пробуждающихся ассоциаций, мечтаний, сожалений, печальных или радостных представлений о том, что находится за пределами пяти чувств, он и она, вероятно, стоят на одном уровне.
Но в прочих отношениях насколько зверь выше слушателя-человека!
Дайте потомкам этой собаки одичать, как одичал Джо, и не пройдет нескольких лет, как они выродятся, да так, что даже разучатся лаять, хоть и не перестанут кусаться.
Близясь к концу, день меняется, тускнеет, сыреет.
Джо работает на своем перекрестке, увязая в уличной грязи, увертываясь от колес, лошадей, бичей, зонтов, чтобы получить гроши, которых хватит лишь на плату за отвратительный ночлег в Одиноком Томе.
Смеркается; в лавках один за другим вспыхивают газовые рожки; фонарщик с лестницей бежит по улице у самого тротуара.
Хмурый вечер близок.
Мистер Талкингхорн сидит в своем кабинете и обдумывает прошение о выдаче ордера на арест, которое хочет подать завтра утром местному судье.
Гридли — один недовольный сутяга — сегодня приходил сюда и угрожал ему.
Никто не имеет права запугивать других, и этого зловредного субъекта придется снова посадить в тюрьму.
С потолка кабинета смотрит Аллегория — в виде написанного в ракурсе неправдоподобного, опрокинутого вверх ногами римлянина, — и громадной, как у Самсона, рукой (вывихнутой и нелепой) настойчиво указывает на окно.
Но с какой стати мистеру Талкингхорну смотреть в окно по такому пустячному поводу?
Ведь эта рука всегда указывает туда.
Поэтому он не смотрит в окно.
А если б он и посмотрел, если б увидел проходящую мимо женщину, так на что она ему?
На свете женщин много; по мнению мистера Талкингхорна, — слишком много, и они — источник всяческого зла, но, правда, тем самым дают заработок юристам.
Зачем ему видеть женщину, проходящую мимо, даже если она ушла из дому тайком?
Все они что-нибудь да утаивают.
Мистеру Талкингхорну это очень хорошо известно.
Но не все они похожи на ту женщину, которая сейчас прошла мимо него и его дома, — женщину, чье скромное платье разительно не вяжется с ее утонченным обликом.
По платью ее можно принять за служанку высшего ранга, но по осанке и поступи, торопливой и вместе с тем гордой (насколько можно быть гордой на грязных улицах, по которым ей так непривычно идти), она — светская дама.
Лицо ее закрыто вуалью, но тем не менее она себя выдает, и — настолько, что многие прохожие, обернувшись, внимательно смотрят ей вслед.
Она ни разу не оглянулась.
Дама она или служанка, у нее есть какая-то цель, и она умеет добиваться этой цели.
Она ни разу не оглянулась, пока не подошла к перекрестку, на котором Джо усердно работает метлой.
Он переходит улицу вместе с нею и просит у нее милостыни.
Но она по-прежнему не оглядывается, пока не переходит на другую сторону.
Здесь она делает Джо едва заметный знак и говорит:
— Подойди ближе!
Джо следует за нею, и, пройдя несколько шагов, они входят в безлюдный двор.
— Ты — тот мальчик, о котором я читала в газетах? — спрашивает она, не поднимая вуали.
— Не знаю, — отвечает Джо, хмуро уставившись на вуаль, — не знаю я ни про какие газеты.
Ничего я не знаю ни об чем.
— Тебя допрашивали на дознании?
— Ничего я не знаю ни… это вы про то, куда меня водил приходский надзиратель? — догадывается вдруг Джо.
— А мальчика на дознании звали Джо, что ли?
— Да.
— Ну, так это я! — говорит Джо.
— Пройдем немного дальше.
— Вы насчет того человека? — спрашивает Джо, следуя за нею.
— Того, что помер?