С севера в донские, кубанские, терские, богатые хлебом места бежали от апокалипсического ужаса общественные деятели, переодетые военные, коммерсанты, полицейские, помещики из пылающих усадеб, аферисты, актеры, писатели, чиновники, подростки, почуявшие времена Фенимора Купера, — словом, еще недавно шумное и пестрое население обеих столиц.
Навстречу с юга двигалась сплошной массой закавказская миллионная армия с оружием, пушками, снарядами, вагонами соли, сахара, мануфактуры.
В скрещениях получалась теснота, где работали белогвардейские шпионы.
Казаки-станичники выезжали к поездам скупать оружие, богатые мужики меняли хлеб и сало на мануфактуру.
Шныряли бандиты и мелкое жулье.
Пойманных пришибали тут же на путях.
Красногвардейские заслоны были мало действительны, их прорывали, как паутину.
Здесь были степи, воля. Здесь еще в седую старину ходили, заломив шапки.
Все было непрочно, текуче, неясно.
Сегодня перекрикивали иногородние, малоземельные и выбирали совдеп, а назавтра станичные казаки разгоняли шашками коммунистов и слали гонца, — с грамотой в шапке, — в Новочеркасск к атаману Каледину.
Чихали здесь на питерскую власть.
Но с конца ноября питерская власть начала уже разговаривать серьезно.
Создавались первые революционные отряды, — это были передвигающиеся в растерзанных вагонах эшелоны матросов, рабочих, бездомных фронтовиков.
Они плохо подчинялись командованию, бушевали, дрались свирепо, но при малейшей неудаче откатывались и на грандиозных митингах после боя грозились разорвать командиров.
По тогда уже задуманному плану Дон и Кубань окружались по трем основным направлениям: с северо-запада двигался Саблин, отрезая Дон от Украины, полукольцом к Ростову и Новочеркасску подходил Сиверс, из Новороссийска надавливали отряды черноморских матросов.
Изнутри готовилось восстание в заводских и угольных районах.
В январе красные отряды приблизились к Таганрогу, Ростову и Новочеркасску.
В донских станицах рознь между казаками и иногородними не достигла еще того напряжения, когда нужно браться за оружие.
Дон еще лежал недвижим.
Реденькие войска атамана Каледина под давлением красных без боя уходили с фронта.
Красные нависали смертельной угрозой.
В Таганроге восстали рабочие и выбили из города добровольческий полк Кутепова.
Красный отряд урядника Подтелкова разбил и уничтожил под Новочеркасском последний атаманский заслон.
Тогда атаман Каледин обратился к Дону с последним, безнадежным призывом — послать казаков-добровольцев в единственное стойкое военное образование — в Добровольческую армию, формируемую в Ростове генералами Корниловым, Алексеевым и Деникиным… Но на призыв атамана никто не отозвался.
Двадцать девятого января Каледин созвал в новочеркасском дворце атаманское правительство.
В белом зале за полукруглым столом сели четырнадцать окружных старшин Войска Донского, знаменитые генералы и представители «московского центра по борьбе с анархией и большевизмом».
Большого роста, хмурый, с висячими усами атаман сказал с мрачным спокойствием:
— Господа, должен заявить вам, что положение наше безнадежно.
Силы большевиков с каждым днем увеличиваются.
Корнилов отзывает все свои части с нашего фронта.
Решение его непреклонно.
На мой призыв о защите Донской области нашлось всего сто сорок семь штыков.
Население Дона и Кубани не только не поддерживает нас — оно нам враждебно.
Почему это?
Как назвать этот позорный ужас?
Шкурничество погубило нас.
Нет больше чувства долга, нет чести.
Предлагаю вам, господа, сложить с себя полномочия и передать власть в другие руки.
— Он сел и затем прибавил, ни на кого не глядя: — Господа, говорите короче, время не ждет… Помощник атамана, «донской соловей» Митрофан Богаевский, крикнул ему злобно:
— Иными словами — вы предлагаете передать власть большевикам?..
На это атаман ответил, что пусть войсковое правительство поступает так, как ему заблагорассудится, и тотчас покинул заседание, — ушел, тяжело ступая, в боковую дверь, к себе.
Он взглянул в окно на мотающиеся голые деревья парка, на безнадежные снежные тучи, позвал жену; она не ответила.
Тогда он пошел дальше, в спальню, где пылал камин.
Он снял тужурку и шейный крест, в последний раз, словно не вполне еще уверенный, близко взглянул на военную карту, висевшую над постелью.
Красные флажки густо обступили Дон и кубанские степи.
Игла с трехцветным флажком была воткнута в черной точке Ростова. И только.
Атаман вытянул из заднего кармана синих с лампасами штанов плоский теплый браунинг и выстрелил себе в сердце.
Девятого февраля генерал Корнилов вывел свою маленькую Добровольческую армию, состоящую сплошь из офицеров, юнкеров и кадет, — обозы генералов и особо важных беженцев из Ростова за Дон, в степи.
Маленький, с калмыцким лицом, сердитый генерал шел в авангарде войск, пешком, с солдатским мешком за плечами.
В одной из телег, в обозе, ехал, прикрытый тигровым одеялом, несчастный, больной бронхитом генерал Деникин.