Дня через два к нам в Дроздовский лес поступило донесение, что в Жуковку вошел большой германский обоз с огневым снаряжением.
А нам патроны дороже всего… Стали мы судить, рядить, у ребят разгорелись аппетиты, решили наступить на Жуковку и огневое снаряжение отбить.
Нас собралось человек сто.
Из них тридцать бойцов послали на шлях, чтобы в случае удачи преградить немцам отступление на Чернигов.
Остальные — колонной — пошли на Жуковку.
В сумерки подползли, залегли в жите, около села и выслали семь человек в разведку, чтобы они высмотрели все расположение, сообщили нам, и ночью мы сделаем неожиданный налет.
Лежали мы безо всякого шума, курить запрещено.
Моросил дождь, спать хочется, сыро… Ждем-ждем, стало светать.
Никакого движения.
Что такое?
Смотрим, уж бабы начали выгонять скот в поле.
И тут эти голубчики, наши разведчики, ползут — семеро… Оказывается, они, проклятые, дойдя до мельницы, прилегли отдохнуть, да так и проспали всю ночь, покуда бабы не набрели на них со скотом.
Наступление, конечно, сорвано… Нас взяла такая обида, что прямо-таки места себе не находили.
Нужно было творить суд и расправу над разведчиками. Единогласно решили их расстрелять.
Но тут они начали плакать, просить пощады и вполне сознали свою вину.
Хлопцы были молодые, упущение в первый раз… И мы решили их простить.
Но предложили искупить вину в первом бою.
— Когда и простить ведь нужно, — сказал фронтовик.
— Да… стали совещаться.
Что же: не взяли Жуковку ночью, — возьмем ее днем.
Операция серьезная, ребята понимали, на что идут.
Рассыпались реденько, ждем — вот-вот застучат пулеметы, не ползем, а прямо чешем на карачках…
— Гыы! — сверху, с лавки.
— А навстречу нам, вместо немцев, — бабы с лукошками: пошли по ягоду, день был праздничный.
И подняли нас на смех: опоздали, говорят, германский обоз часа два, как ушел по куликовскому шляху.
Тут мы единодушно решили догнать немцев, — хоть всем лечь в бою.
Захватили с собой для самоокапывания лопаты; бабы нам блинов, пирогов нанесли.
Выступили.
И увязалась за нами такая масса народа, — больше конечно, из любопытства, — целая армия.
Вот что мы сделали: роздали мужикам, бабам колья и построились двумя цепями, поставили человека от человека шагов на двадцать с таким расчетом, чтобы один был вооруженный, другой с палкой, с колом, — для видимого устрашения.
Растянулись верст на пять.
Я отобрал пятнадцать бойцов, между ними этих наших горе-разведчиков, и взял двух нами же мобилизованных офицеров, явных контрреволюционеров, но их предупредил, чтобы оправдали доверие и тем спасли свою жизнь.
Забежали мы этой группой вперед германского обоза на шлях… И завязалось, братцы мои, сражение не на один день и не на два… (Он нехотя махнул рукой.)
— Как же так? — спросил фронтовик.
— А так… Я с группой пропустил колонну и налетел на хвост, на обоз.
Отбили телег двадцать со снаряжением.
Живо пополнили сумки патронами, роздали мужикам, — кому успели, — винтовки и продолжаем наступать на колонну.
Мы думаем, что мы ее окружили, а оказалось, немцы нас окружили: по трем шляхам двигались к этому месту все части оружия… Разбились мы на мелкие группы, забрались в канавы.
Наше счастье, что немцы развивали операцию по всем правилам большого сражения, а то бы никто не ушел… Из партизан вот я да, пожалуй, человек десять и остались живые.
Дрались, покуда были патроны.
И тут решили, что нам тут не дышать, надо пробираться за Десну, в нейтральную зону, в Россию.
Я спрятал винтовку и под видом военнопленного направился в Новгород-Северский.
— Куда же ты сейчас-то едешь?
— В Москву за директивами.
Пьявка много еще рассказывал про партизанство и про деревенское житье-бытье.
«Из одной беды да в другую — вот как живем.
И довели мужика до волчьего состояния: одно остается — горло грызть».
Сам он был из-под Нежина, работал на свеклосахарных заводах.
Глаз потерял при Керенском, во время несчастного июньского наступления.
Он так и говорил: «Керенский мне вышиб этот глаз».