Под ногами хрустел ледок, в замерзших лужах отражались звезды.
Сестры бежали в адвокатский клуб на экстренный доклад по поводу слухов о начавшейся будто бы в Петербурге революции.
Опьяняющим, как счастье, был весенний морозный воздух…
Даша тряхнула головой.
«Не хочу… Погребено…»
Извозчик выехал на Арбат и свернул налево в переулок.
У Даши так забилось сердце, что потемнел свет… Вот двухэтажный белый домик с мезонином.
Здесь с пятнадцатого года она жила с Катей и покойным Николаем Ивановичем.
Сюда из германского плена прибежал Телегин.
Здесь Катя встретила Рощина.
Из этой облупленной двери Даша вышла в день свадьбы, Телегин подсадил ее на серого лихача, — помчались в весенних сумерках, среди еще бледных огней, навстречу счастью… Окна в мезонине были выбиты.
Даша узнала обои в бывшей своей комнате, они висели клочками.
Из окна вылетела галка.
Извозчик спросил: — Направо, налево — как вам?
Даша справилась по бумажке.
Остановились у многоэтажного дома. Парадная дверь изнутри была забита досками.
Так как спрашивать ничего было нельзя, Даша долго разыскивала на черных лестницах квартиру 112-а.
Кое-где при звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках.
Казалось, за каждой дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
На пятом этаже Даша постучала — три раза и еще раз, — как ее учили.
Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину, рассматривал Дашу.
Дверь отворила пожилая высокая дама с ярко-синими, страшными, выпуклыми глазами.
Даша молча протянула ей картонный треугольник.
Дама сказала:
— Ах, из Петербурга… Пожалуйста, войдите.
Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в большие занавешенные комнаты.
В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели, поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое.
Дама попросила Дашу на диван, сама села рядом, рассматривая гостью страшными, расширенными глазами.
— Рассказывайте, — сурово-повелительно приказала она.
Даша честно сосредоточилась, честно начала передавать те неутешительные сведения, о которых ей велел рассказать Куличек.
Дама стиснула красивые, в кольцах, руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами…
— Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? — перебила она. Низкий голос ее трепетал в горле.
— Вам неизвестно, что вчера ночью был обыск у полковника Сидорова… Найден план эвакуации и некоторые мобилизационные списки… Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин… — Выпрямив судорожно грудь, она поднялась с дивана, отогнула портьеру, висевшую на двери, обернулась к Даше:
— Идите сюда.
С вами будут говорить…
— Пароль, — повелительно сказал человек, стоявший спиной к окну.
Даша протянула ему картонный треугольник.
— Кто вам передал это? (Даша начала объяснять.) Короче!
Он держал левой рукой у рта шелковый носовой платок, закрывавший его смуглое или, быть может, загримированное лицо.
Неопределенные, с желтоватым ободком глаза нетерпеливо всматривались в Дашу.
Он опять прервал ее:
— Вам известно: вступая в организацию, вы рискуете жизнью?
— Я одинока и свободна, — сказала Даша.
— Я почти ничего не знаю об организации.
Никанор Юрьевич дал мне поручение… Я не могу больше сидеть сложа руки.
Уверяю вас, я не боюсь ни работы, ни…
— Вы совсем ребенок.
— Он сказал это так же отрывисто, но Даша настороженно подняла брови.
— Мне двадцать четыре года.
— Вы — женщина? (Она не ответила.) В данном случае это важно. (Она утвердительно наклонила голову.) О себе можете не рассказывать, я вас всю вижу.