Я вам доверяю.
Вы удивлены?
Даша только моргнула.
Отрывистые, уверенные фразы, повелительный голос, холодные глаза быстро связали ее неокрепшую волю.
Она почувствовала то облегчение, когда у постели садится доктор, блестя премудрыми очками:
«Ну-с, ангел мой, с нынешнего дня мы. будем вести себя так…»
Теперь она внимательно оглянула этого человека с платком у лица.
Он был невысок ростом, в мягкой шляпе, в защитном, хорошо сшитом пальто, в кожаных крагах.
И одеждой, и точными движениями он походил на иностранца, говорил с петербургским акцентом, неопределенным и глуховатым голосом:
— Вы где остановились?
— Нигде, я — сюда прямо с вокзала.
— Очень хорошо.
Сейчас вы пойдете на Тверскую, в кафе «Бом». Там поедите.
К вам подойдет один человек, вы узнаете, его по галстучной булавке — в виде черепа.
Он скажет пароль:
«С богом, в добрый путь».
Тогда вы покажете ему вот это. (Он разорвал картонный треугольник и одну половину отдал Даше.) Покажите так, чтобы никто не видел.
Он даст вам дальнейшие инструкции.
Повиновение ему — беспрекословное.
У вас есть деньги?
Он вынул из бумажника две думские ассигнации по тысяче рублей.
— За вас будут платить.
Эти деньги старайтесь сберечь на случай неожиданного провала, подкупа, бегства.
С вами может случиться все.
Ступайте… Подождите… Вы хорошо поняли меня?
— Да, — с запинкой ответила Даша, складывая тысячные бумажки все мельче и мельче в квадратик.
— Ни слова о свидании со мной.
Ни слова никому о том, что вы были здесь.
Ступайте.
Даша пошла на Тверскую.
Она была голодна и устала.
Деревья Тверского бульвара, мрачные и редкие прохожие — плыли, как сквозь туман.
Все же ей было покойно оттого, что кончилась мучительная неподвижность, и непонятные ей события подхватили ее чертовым колесом, понесли в дикую жизнь.
Навстречу, точно кинотени, прошли две женщины в лаптях.
Оглянулись на Дашу, сказали тихо:
— Бесстыдница, на ногах не стоит.
Дальше проплыла высокая дама с полуседыми, собранными в воронье гнездо волосами, с трагически жалкими морщинами у припухлого рта.
На лице, когда-то, должно быть, красивом, застыло величайшее недоумение.
Длинная черная юбка заплатана, будто нарочно, другой материей.
Под шалью, тащившейся концом по земле, она держала связку книг и вполголоса обратилась к Даше.
— Есть Розанов, запрещенное, полный Владимир Соловьев…
Дальше стояли несколько старичков, — наклонившись к садовой скамейке, они что-то делали; проходя, Даша увидела на скамье двух, плечо к плечу, крепко спавших красногвардейцев с открытыми ртами, с винтовками между колен; старички шепотом ругали их нехорошими словами.
За деревьями сухой ветер гнал пыль.
Прозвонил редкий трамвай, громыхая по булыжнику, сломанной подножкой.
Серые грозди солдат висели на поручнях и сзади на тормозе.
У бронзового Пушкина на голове попрыгивали воробьи, равнодушные к революциям.
Даша свернула на Тверскую: со спины на нее налетело пыльное облако, закутало бумажками, донесло до кафе «Бом» — последнего оплота старой, беспечной жизни.
Здесь собирались поэты всех школ, бывшие журналисты, литературные спекулянты, бойкие юноши, легко и ловко Приспособляющиеся к смутному времени, девицы, отравленные скукой и кокаином, мелкие анархисты — в поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся пирожными.
Едва Даша заняла в глубине кафе место под бюстом знаменитого писателя, как кто-то взмахнул руками, кинулся сквозь табачные туманности и шлепнулся рядом с Дашей, хихикая влажной, гнилозубой улыбкой.
Это был давнишний знакомый, поэт Александр Жиров.