— Я за вами гнался по Лубянке… Уверен был, что это вы, Дарья Дмитриевна.
Какими судьбами, откуда?
Вы одна?
С мужем?
Вы помните меня?
Был когда-то влюблен — вы знали это, правда?
Глаза его маслились.
Ни на один вопрос, он, очевидно, не ждал ответа.
Он был все тот же — с ознобцем возбуждения, лишь одряблела нездоровая кожа; на тощем, длинном лице значительным казался кривоватый, широкий внизу нос.
— А я столько пережил за эти годы… Фантастика… В Москве недавно… Я в группе имажинистов: Сережка Есенин, Бурлюк, Крученых.
Ломаем… Вы проходили мимо Страстного?
Видели на стене аршинные буквы?
Это мировая дерзость… Даже большевики растерялись… Мы с Есениным всю ночь работали… Богородицу и Иисуса Христа разделали под орех… Такая, знаете, космическая похабщина, — на рассвете две старушонки прочли — и из обеих сразу дух вон… Дарья Дмитриевна, я, кроме того, в анархической группе
«Черный коршун»… Мы вас привлечем… Нет, нет, и разговору не может быть… У нас шефом — знаете кто?
Знаменитый Мамонт Дальский… Гений… Кин… Великий дерзатель… Еще какие-то две недели — и вся Москва в наших руках… Вот начнется эпоха!
Москва под черным знаменем.
Победу мы задумали отпраздновать — знаете как?
Объявим всеобщий карнавал… Винные склады — на улицу, на площадях — военные оркестры… Полтора миллиона ряженых.
Никакого сомнения, — половина явятся голые… И вместо фейерверка — взорвем на Лосином острове артиллерийские склады.
В мировой истории не было ничего подобного…
За эти дни это была уже третья политическая система, с которой знакомилась Даша.
Сейчас она просто испугалась.
Даже забыла про голод.
Довольный произведенным впечатлением. Жиров пустился в подробности.
— Разве вас не рвет кровью при виде пошлости современного города.
Мой друг, Валет, гениальный художник, — да вы помните его, — составил план полного изменения лица города… Сломать и заново построить — мы не успеем к карнавалу… Кое-что решено взорвать, — конечно.
Исторический музей. Кремль, Сухареву башню, дом Перцова… Вдоль улицы ставим, во всю вышину домов, дощатые щиты и расписываем их архитектурными сюжетами новейшего, небывалого стиля… Деревья, — натуральная листва недопустима, — деревья мы окрашиваем при помощи пульверизаторов в различные цвета… Представляете — черные липы Пречистенского бульвара, жутко лиловый Тверской бульвар… Жуть!..
Решено также всенародное кощунство над Пушкиным… Дарья Дмитриевна, а вспоминаете «великолепные кощунства» и «борьбу с бытом» на квартире Телегина?
Ведь над нами тогда издевались.
Мелко, будто зябко, посмеиваясь, он вспомнил прошлое, ближе подсунулся к Даше и уже несколько раз, жестикулируя, задел ее едва выпуклую грудь…
— А вы помните Елизавету Киевну — с бараньими глазами?
Еще до одури была влюблена в вашего жениха и сошлась с Бессоновым.
Ее муж — виднейший анархист-боевик, Жадов… Он да Мамонт Дальский — главные наши козыри.
Слушайте, и Антошка Арнольдов здесь!
При Временном правительстве ворочал всей прессой, два собственных автомобиля… Жил с аристократками… Одна у него была, — венгерка из
«Вилла Родэ», — такой чудовищной красоты, — он даже спал с револьвером около нее.
Ездил в Париж в прошлом июле, — чуть-чуть его не назначили послом… Осел!..
Не успел перевести валюту за границу, теперь голодает, как сукин сын.
Да, Дарья Дмитриевна, нужно идти в ногу с новой эпохой… Антошка Арнольдов погиб потому, что завел шикарную квартиру на Кирочной, золоченую мебель, кофейники, сто пар ботинок.
Жечь, ломать, рвать в клочки все предрассудки… Абсолютная, звериная, девственная свобода — вот!
Другого такого времени не случится… И мы осуществим великий опыт.
Все, кто тянется к мещанскому благополучию, — погибнут… Мы их раздавим… Человек — это ничем не ограниченное желание… (Он понизил голос, придвинувшись к Дашиному уху.) Большевики — дерьмо… Они только неделю были хороши, в Октябре… И сразу потянули на государственность.
Россия всегда была анархической страной, русский мужик — природный анархист… Большевики хотят превратить Россию в фабрику — чушь.
Не удастся.
У нас — Махно… Перед ним Петр Великий — щенок… Махно на юге. Мамонт Дальский и Жадов в Москве… С двух концов зажжем.
Сегодня ночью я вас сведу кое-куда, сами увидите — какой размах… Согласны? Идем?
Вот уже несколько минут, как за соседний столик сел бледный молодой человек с острой бородкой.
Через пенсне пристально, из-за газеты, он глядел на Дашу.
Оглушенная фантазией Жирова, она не пыталась протестовать: в табачных облаках, казалось ей, рождались, как молния, эти сверхъестественные замыслы, плавали странные лица с закушенными папиросками и расширенными зрачками… Что она могла возразить?
Пропищала бы жалобно о том, что ее сердчишко трепещет перед этими опытами, — и, конечно, в грохоте дьявольского хохота, улюлюканья, гоготанья потонул бы ее писк.