Глаза человека с острой бородкой все настойчивее ощупывали ее.
Она увидела в его пунцовом галстуке маленький металлический череп — булавку, — догадалась, что это тот, с кем ей нужно встретиться, приподнялась было, но он коротко мотнул головой, приказывая сидеть на месте.
Даша наморщилась, соображая.
Он показал глазами на Жирова.
Она поняла и попросила Жирова принести ей поесть.
Тогда человек с бородкой подошел к ее столу и сказал, не разжимая губ:
— С богом, в добрый путь.
Даша раскрыла сумочку и показала половину треугольника.
Он приложил ее к другой половине, разорвал их в мелкие клочки.
— Откуда вы знаете Жирова? — спросил он быстро.
— Давно, по Петербургу.
— Это нас устраивает.
Нужно, чтобы вас считали из их компании.
Соглашайтесь на все, что он предложит.
А завтра, — запомните, — в это самое время вы придете к памятнику Гоголя на Пречистенский бульвар.
Где вы ночуете?
— Не знаю.
— Эту ночь проводите где угодно… Ступайте с Жировым…
— Я ужасно устала.
— У Даши глаза наполнились слезами, задрожали руки, но, взглянув ему в недоброе лицо, на булавочку с черепом, она покорно потупилась.
— Помните — абсолютная конспирация.
Если проговоритесь, хотя бы нечаянно, — время боевое — вас придется убрать…
Он подчеркнул это слово.
У Даши поджались пальцы на ногах.
К столу проталкивался Жиров с двумя тарелками.
Человек с булавочкой подошел к нему, кривя улыбкой тонкий рот, и Даша услышала, как он сказал:
— Хорошенькая девочка. Кто такая?
— Ну, это ты, впрочем, оставь, Юрка, не для тебя приготовлена. — Улыбаясь, не то грозясь, Жиров показал ему вдогонку осколки зубов и поставил перед Дашей черный хлеб, сосиски и стакан с коричневой бурдой.
— Так как же, сегодня вечером вы свободны?
— Все равно, — ответила Даша, с мучительным наслаждением откусывая сосиску.
Жиров предложил пойти к нему, в номер гостиницы «Люкс», наискосок через улицу.
— Поспите, помоетесь, а часов в десять я за вами приду.
Он суетился и хлопотал, все еще по старым воспоминаниям несколько робея Даши.
Постель у него в комнате, — с парчовыми занавесами и розовым ковром, — была настолько подозрительная, что он и сам это понял, — предложил Даше устроиться на диване; убрав газеты, рукописи, книги, постелил простыню, черный ильковый мех, выпоротый из чьей-то дорогой шубы, хихикнул и ушел.
Даша разулась.
Поясницу, ноги, все тело ломило.
Легла и сейчас же уснула, пригретая глубоким мехом, слабо пахнущим духами, зверем и нафталином.
Она не слышала, как входил Жиров и, наклонившись, разглядывал ее, как в дверях пробасил рослый бритый человек, похожий на римлянина:
«Ну, что же, своди ее туда, я дам записку».
Был уже глубокий вечер, когда она, вздохнув, проснулась.
Желтоватый месяц над крышей дома ломался в неровном стекле окна.
Под дверью лежала полоска электрического света.
Даша вспомнила наконец, где она, быстро натянула чулки, поправила волосы и платье и пошла к умывальнику.
Полотенце было такое грязное, что Даша подумала, растопырив пальцы, с которых капала вода, и вытерлась подолом юбки с изнанки.
Ее охватила острая тоска от всего этого бездолья, отвращением стиснуло горло: убежать отсюда домой, к чистому окну с ласточками… Повернула голову, взглянула на месяц, — мертвый, изломанный, страшный серп над Москвой.
Нет, нет… Возврата нет, — умирать в одиночестве в кресле у окна, над пустынным Каменноостровским, слушать, как заколачивают дома… Нет… Пусть будет, что будет…
В дверь постучались, на цыпочках вошел Жиров.
— Достал ордер, Дарья Дмитриевна, идемте.
Даша не спросила — какой ордер и куда нужно идти, надвинула самодельную шапочку, прижала к боку сумочку с двумя тысячами.
Вышли.