Одна сторона Тверской была в лунном свету.
Фонари не горели.
По пустой улице медленно прошел патруль — молча и мрачно пробухали сапогами.
Жиров свернул на Страстной бульвар.
Здесь лежали лунные пятна на неровной земле.
В непроглядную темноту под липы страшно было смотреть.
Впереди в эту тень как будто шарахнулся человек.
Жиров остановился, в руке у него был револьвер.
Постояв, он негромко свистнул.
Оттуда ответили.
«Полундра», — сказал он громче.
«Проходи, товарищ», — ответил лениво отчетливый голос.
Они свернули на Малую Дмитровку.
Здесь, навстречу им, быстро перешли улицу двое в кожаных куртках. Оглянув, молча пропустили.
У подъезда Купеческого клуба, — где со второго этажа над входом свешивалось черное знамя, — выступили из-за колонн четверо, направили револьверы.
Даша споткнулась.
Жиров сказал сердито: — Ну вас к черту, в самом деле, товарищи!
Чего зря пугаете.
У меня ордер от Мамонта…
— Покажи.
При лунном свет четверо боевиков, спрятавших безбородые щеки в поднятые воротники и глаза — под козырьки кепок, осмотрели ордер.
Лицо Жирова, как неживое, застыло, растянутое улыбкой.
Один из четверых спросил грубо:
— А для кого же?
— Вот, для товарища, — Жиров схватил Дашину руку, — она артистка из Петрограда… Необходимо одеть… Вступает в нашу группу…
— Ладно.
Заходи…
Даша и Жиров вошли в тускло освещенный вестибюль с пулеметом на лестнице.
Появился комендант — низенький, с надутыми щеками студент в форменной куртке и феске.
Он долго вертел и читал ордер, ворчливо спросил Дашу:
— Что из вещей нужно?
Ответил Жиров:
— Мамонт приказал — с ног до головы, самое лучшее.
— То есть как — приказал Мамонт… Пора бы знать, товарищ: здесь не приказывают… Здесь не лавочка… (У коменданта в это время зачесалось на ляжке, он ужасно сморщился, почесал.) Ладно, идемте.
Он вынул ключ и пошел впереди в бывшую гардеробную, где сейчас находились кладовые Дома анархии.
— Дарья Дмитриевна, выбирайте, не стесняйтесь, это все принадлежит народу…
Жиров широким размахом указал на вешалки, где рядами висели собольи, горностаевые, черно-бурые палантины, шиншилловые, обезьяньи, котиковые шубки.
Они лежали на столах и просто кучками на полу.
В раскрытых чемоданах навалены платье, белье, коробки с обувью.
Казалось, сюда были вывезены целые склады роскоши.
Комендант, равнодушный к этому изобилию, только зевал, присев на ящик.
— Дарья Дмитриевна, берите все, что понравится, я захвачу; пройдем наверх, там переоденетесь.
Что ни говори о Дашиных сложных переживаниях, — прежде всего она была женщиной.
У нее порозовели щеки.
Неделю тому назад, когда она увядала, как ландыш, у окна и казалось, что жизнь кончена и ждать нечего, — ее не прельстили бы, пожалуй, никакие сокровища.
Теперь все вокруг раздвинулось, — то что она считала в себе оконченным и неподвижным, пришло в движение.
Наступило то удивительное состояние, когда желания, проснувшиеся надежды устремляются в тревожный туман завтрашнего дня, а настоящее — все в развалинах, как покинутый дом.
Она не узнавала своего голоса, изумлялась своим ответам, поступкам, спокойствию, с каким принимала закрутившуюся вокруг фантастику.
Каким-то до сих пор дремавшим инстинктом самосохранения почувствовала, что сейчас нужно, распустив паруса, лететь с выброшенным за борт грузом.
Она протянула руку к седому собольему палантину: