Бедная, бедная Дашина голова!
Поздно ты, Дашенька, занялась политикой…
«Постой… — сказала она, — постой».
Заложила руки за спину и прошлась по комнате, глядя под ноги.
«Что может быть выше, чем отдать жизнь за униженных и угнетенных?..
А Куличек говорит, что от большевиков погибает Россия, и все это говорят…» — Даша закрыла глаза, силясь представить Россию как нечто такое, что она должна любить больше самой себя.
Вспомнилась картина Серова: две лошади на косогоре, полотнище тучи на закате и растрепанная соломенная крыша…
«Нет, это у Серова…» И в закрытые глаза ей весело и дико оскалился давешний зубастый парень.
Даша опять прошлась…
«Какая же такая Россия?
Почему ее рвут в разные стороны?
Ну, я — дура, ну, я ничего не понимаю… Ах, боже мой!»
Даша стала щепоткой пальцев стучать себя в грудь.
Но и это не помогло…
«К Ленину побежать спросить?
Ах, черт, ведь я же в другом лагере…»
Все эти ужасные противоречия и смятение души привели к тому, что к шести часам Даша нахлобучила на глаза шапчонку и пошла к памятнику Гоголя.
Человек с булавочкой сейчас же отделился от дерева:
— Опоздали на три минуты… Ну?
Были?
Слышали Ленина?
Расскажите самую суть… Как он приехал, кто его сопровождал, охрана была на трибуне?
Даша помолчала, собираясь с мыслями:
— Скажите, во имя чего его хотят убить?
— Ага!
С чего вы взяли?
Никто не собирается… Так, так, так… Значит — на вас подействовало?
Ну, еще бы… Вот поэтому-то он так и опасен.
— Но он говорит справедливые вещи.
Вытянув шею, с улыбочкой — тоненькой и влажной, под самые Дашины глаза, — он спросил вкрадчиво.
— Так что же, не отказаться ли вам, а?
Даша отодвинулась.
А у него шея вытягивалась, как резиновая, в самые Дашины зрачки блеснули зайчики его пенсне.
Она прошептала: — Я ничего не знаю… Я ничего больше не понимаю… Я должна быть убеждена, я должна быть убеждена…
— Ленин — агент германского генерального штаба, — просвистал человек с булавочкой.
Затем он потратил около получаса на то, чтобы растолковать Даше про адский план немцев: они посылают нанятых за огромные деньги большевиков в пломбированном вагоне, большевики разрушают армию, дурачат рабочих, уничтожают отечественную промышленность и сельское хозяйство… Через какой-нибудь месяц немцы возьмут Россию голыми руками.
— Сейчас большевики раздувают гражданскую войну, кричат о хлебной блокаде и вместе с тем расстреливают мешочников — наших спасителей… Они сознательно организуют голод… Вы видели, как сегодня несколько тысяч дураков смотрели в рот Ленину… Хочется кусать себе руки от боли… Он обманывает массы, миллионы, весь народ… В одном плане, физическом, он — «великий провокатор»… В другом… (он качнулся к Дашиному уху и шепнул одним дуновением) антихрист!
Помните предсказания?
Сроки сбываются.
Север идет войной на юг.
Появляются железные всадники смерти, — это танки… В источники вод падает звезда Полынь, — это пятиконечная звезда большевиков… И он говорит народу, как Христос, но только все шиворот-навыворот… Сегодня он и вас пытался соблазнить, но мы вас не отдадим… Я переведу вас на другую работу.
Невыясненным остался третий вопрос. (Даша опять вернулась домой, легла на кровать, прикрыв локтем глаза.) Ей вдруг осточертело думать…
«Да что мне, в самом деле, — сто лет?
Дурна я, как смертный грех?
Возьму и дам себе волю… Хочешь идти в „Метрополь“ — иди… Для кого прятать все это, что не хочет быть спрятано, душить в груди крик счастья?
Для кого с такой мукой сжимать колени?
Для чьих ласк?
Дура, дура, трусиха… Да разожмись, кинься… Все равно — к черту любовь, к черту себя…»
Она уже знала, что пойдет в «Метрополь».
И если раздумывала, то только оттого, что не настало еще время идти, — были сумерки — самый ядовитый час для раздумья.