Теперь все части, все отряды и толпы беженцев сходились в Белую Глину.
Здесь в центре десятитысячного ополчения стояла Стальная дивизия Дмитрия Жлобы.
Все возрасты были призваны к оружию.
Укреплялись подступы, впервые проявлялись организованность и тактическое понимание.
На митингах призывали — победить или умереть.
Ничего не помогло.
Противник был ученый — против храбрости, против отчаянности выдвигал науку, учитывал каждую мелочь и двигался, как по шахматному полю, всегда оказываясь неожиданно в тылу.
Правда, начало наступления белых было неудачно.
Полковник Жебрак, ведший дроздовцев, напоролся в темноте на хутор — на передовые цепи; встреченный в упор огнем, кинулся в атаку и упал замертво.
Дроздовцы отхлынули и залегли.
Но уже к девяти часам утра с юга в Белую Глину ворвались Кутепов с корниловцами, конный полк дроздовцев и броневик.
Со стороны захваченной станции подходил Боровский.
Начался уличный бой.
Красные почувствовали, что окружены, и заметались.
Броневик врезывался в их толпы.
Запылали соломенные крыши.
Коровы и лошади носились среди огня, выстрелов, воплей…
Стальная дивизия Жлобы отступила по единственной еще свободной дороге.
Там, у железнодорожной будки, стоял на коне Деникин. Он сердито кричал, приставив ладони ко рту, чтобы перерезали дорогу отступающим, — за остатками Стальной дивизии уходили партизаны, все население.
В угон бегущим скакала конница Эрдели.
Не вытерпели и конвойцы главнокомандующего, выхватили шашки, понеслись — рубить.
Штабные офицеры завертелись в седлах и, как гончие по зверю, поскакали туда же, рубя по головам и спинам.
Деникин остался один.
Сняв фуражку, омахивал ею возбужденное лицо.
Эта победа расчищала ему дорогу на Тихорецкую и Екатеринодар.
В сумерки в селе, на дворах, слышались короткие залпы: это дроздовцы мстили за убитого Жебрака — расстреливали пленных красноармейцев.
Деникин пил чай в хате, полной мух.
Несмотря на духоту ночи, плотная тужурка на нем, с широкими погонами, была застегнута до шеи. После каждого залпа он оборачивался к разбитому окошку и скомканным платочком проводил по лбу и с боков носа.
— Василий Васильевич, голубчик, — сказал он своему адъютанту, — попросите ко мне прийти Дроздовского; так же нельзя все-таки.
Звякнув шпорами, приложив, оторвав руку, адъютант повернулся и вышел.
Деникин стал доливать из самовара в чайник.
Новый залп раздался совсем близко, так что звякнули стекла.
Затем в темноте завыл голос: у-у-у-у.
Кипяток перелился вместе с чаинками через край.
Антон Иванович закрыл чайник: «Ай, ай, ай!» — прошептал он.
Резко раскрылась дверь. Вошел смертельно бледный тридцатилетний человек в измятом френче с мягкими, тоже измятыми, генеральскими погонами.
Свет керосиновой лампы тускло отразился в стеклах его пенсне.
Квадратный подбородок с ямочкой щетинился, выпячивался, впавшие щеки подергивались.
Он остановился в дверях.
Деникин тяжело приподнялся с лавки, протянул навстречу руку:
— Михаил Григорьевич, присаживайтесь.
Может быть, чайку?
— Покорно благодарю, нет времени.
Это был Дроздовский, недавно произведенный в генералы.
Он знал, зачем позвал его главнокомандующий, и, как всегда — ожидая замечания, — мучительно сдерживал бешенство.
Нагнув голову, глядел вбок.
— Михаил Григорьевич, я хотел насчет этих расстрелов, голубчик…
— У меня нет сил сдержать моих офицеров, — еще более бледнея, заговорил Дроздовский неприятно высоким, срывающимся на истерику голосом.
— Известно вашему высокопревосходительству, — полковник Жебрак зверски замучен большевиками… Тридцать пять офицеров… кого я привел из Румынии… замучены и обезображены… Большевики убивают и мучат всех… Да, всех… (Сорвался, задохнулся.) Не могу сдержать… Отказываюсь… Не угоден вам, ради бога — рапорт… За счастье почту — быть рядовым…
— Ай, ай, ай, — сказал Деникин.