— Михаил Григорьевич, нельзя так нервничать… При чем тут рапорт… Поймите, Михаил Григорьевич: расстреливая пленных, мы тем самым увеличиваем сопротивление противника… Слух о расстрелах пойдет гулять.
Зачем же нам самим наносить вред армии?
Вы согласны со мной? Не правда ли? (Дроздовский молчал.) Передайте это вашим офицерам, чтобы подобные факты не повторялись.
— Слушаюсь!
— Дроздовский повернулся и хлопнул за собой дверью.
Деникин долго еще покачивал головой, думая над стаканом чая.
Вдалеке разорвался последний залп, и ночь затихла.
Операция против Тихорецкой задумана была по плану развертывания армии на широком шестидесятиверстном фронте.
Предварительно нужно было очистить плацдарм от отдельных отрядов и партизанских частей. Это было поручено молодому генералу Боровскому: он в двое суток с боями проколесил сто верст, заняв ряд станиц.
В истории гражданской войны это был первый, как его называли, «рейд» в тылах противника.
Добровольческая армия развернулась на очищенном плацдарме.
Тридцатого Деникин отдал короткий приказ:
«Завтра, первого июля, овладеть станцией Тихорецкой, разбив противника, группирующегося в районе Терновской — Тихорецкой…» В ночь колонны двинулись, широким объятием охватывая Тихорецкую.
Большевики после короткой перестрелки начали отступать к укрепленным позициям.
Здесь уже не было того отчаянного сопротивления, как неделю тому назад.
Падение Белой Глины внесло смущение.
Приостановилось наступление Сорокина.
Жертвы — тысячи павших в кровавом бою — оказались напрасными.
Противник двигался, как машина.
Воображение в десять раз преувеличивало силы добровольцев.
Рассказывали, что со всей России тучами сходятся к Деникину офицеры, что «кадеты» не дают пощады никому, что, как только они очистят край, вслед придут немцы.
Калнин, командующий тихорецкой группой, сидел, как парализованный, в своем поезде на станции Тихорецкой.
Когда он увидел, что полчища деникинцев подходят с четырех сторон, он пал духом и приказал отступать.
В девятом часу утра битва затихла, красные войска отошли на укрепленное полукольцо.
Калнин заперся в купе и прилег вздремнуть, уверенный, что боя на сегодня больше не будет.
Добровольцы тем временем продолжали глубокий охват противника, двигаясь по полям в густой пшенице.
К полудню их крайние фланги сомкнулись и вышли с юга в тыл.
Корниловский полк бросился на станцию и без потерь захватил ее.
Железнодорожники попрятались.
Калнин исчез, — в купе валялись его фуражка и сапоги.
Рядом в купе был найден его начальник штаба, генерального штаба полковник Зверев: он лежал на полу с разнесенным черепом.
На койке, ничком, закрыв голову шалью, еще дышала его жена с простреленной грудью.
После этого добровольческим колоннам оставалось только сжать в тисках Красную Армию, лишенную командования, отрезанную от базы и дорог.
До вечера они громили ее из пушек и пулеметов.
Люди метались в полукольце, свинцовый ураган косил в лицо и в спину.
Обезумевшие люди поднимались из окопов, бросались в штыковые атаки и всюду находили смерть.
Под вечер Кутепов преградил единственный еще свободный путь на север и огнем и холодным оружием уничтожал пробивающиеся к полотну группы красных.
В сумерки все перемешалось в густой пшенице — и красные и белые.
Командиры, бегая, как перепела в хлебе, собирали офицеров и снова и снова бросали в бой.
В одном месте из окопов выкинули на штыках платки.
Кутепов с офицерами подскакал и был встречен залпом и матюгом последней ярости.
Он умчался, пригнувшись к лошадиной шее.
Приказ главнокомандующего был — не расстреливать пленных; но никто не приказывал их брать.
Наутро Деникин шагом объезжал поле боя.
Куда только видел глаз — пшеница была истоптана и повалена.
В роскошной лазури плавали стервятники.
Деникин поглядывал на извивающиеся по полям — через древние курганы и балки — линии окопов, из них торчали руки, ноги, мертвые головы, мешками валялись туловища.
Он находился в лирическом настроении и, полуобернувшись, чтобы к нему подскакал адъютант, проговорил раздумчиво:
— Ведь это все русские люди.
Ужасно.