Нет полной радости, Василий Васильевич…
Победа была полной.
Тридцатитысячная армия Калнина была разгромлена, перебита и рассеяна.
Только семь эшелонов красных успело проскочить в Екатеринодар.
Армия Сорокина отрезывалась.
Разъединялись окончательно отдельные группы красных войск: восточная, в районе Армавира, и приморская — таманская армия.
Деникинцам доставалась огромная добыча: три бронированных поезда, броневые автомобили, пятьдесят орудий, аэроплан, вагоны винтовок, пулеметов, снарядов, богатое интендантское имущество.
Впечатление от победы было ошеломляющее.
Атаман Краснов в новочеркасском соборе служил молебны и говорил пред войсками речь не хуже своего друга — императора Вильгельма.
Хотя за три недели деникинцы потеряли четвертую часть армии, состав ее к первым числам июля удвоился: шел непрерывный поток добровольцев из Украины, Новороссии, Центральной России; впервые начали формироваться военнопленные красноармейцы.
После двухдневного, отдыха Деникин разделил армию на три колонны и повел широкое наступление на три фронта: на запад — против Сорокина, на восток — против армавирской группы и на юг — против остатков армии Калнина, прикрывавших Екатеринодар.
Задача была — очистить весь тыл перед штурмом Екатеринодара.
Все было учтено и разработано по законам высшей военной науки.
Деникин не учел одного-единственного и важнейшего обстоятельства: перед ним находилась не неприятельская армия, силы и средства которой он мог бы оценить и взвесить, а вооруженный народ, непонятные ему силы.
Он не учел того, что одновременно с его победами в этой народной армии растут ненависть и единодушие, что время буйным митингам, когда скидывались неугодные командиры и большинством голосов решалось наступление, миновало, сменялось новой, еще дикой, но с каждым днем крепнущей дисциплиной гражданской войны.
Все, казалось, предвещало легкую и скорую победу.
Разведка доносила о паническом движении войск Сорокина, уходящих на Екатеринодар, за Кубань.
Но это было не совсем верно.
Разведка ошиблась.
За Кубань бежали дезертиры и мелкие отряды, уходили обозы беженцев.
Тридцатитысячная группа Сорокина очищалась от всего небоеспособного, подтягивалась и лютела.
Батайский фронт против немцев был оставлен.
Красные ждали встречи в открытом поле лицом к лицу с Деникиным.
И случилось так, что Добровольческая армия, окрыленная победами, почти у цели, едва не погибла вся без остатка в завязавшемся вскорости десятидневном кровавом сражении с войсками Сорокина.
С бонапартовской надменностью Сорокин ответил на запрос Кубано-Черноморскому ЦИКу:
«Агитаторов мне не нужно.
Деникинские банды агитируют за меня.
Историческая доблесть моих войск опрокинет все преграды контрреволюции».
Остановив панику в войсках в первые дни наступления Деникина, Сорокин, казалось, очнулся от пьяного бездействия.
Днем и ночью он носился по фронту — в вагоне, на дрезине, верхом.
Он устраивал смотры, собственноручно застрелил перед фронтом двух командиров за вялое отношение к текущему моменту, вытягиваясь на стременах, говорил такие слова о врагах народа, так матерился с пеной на искаженных губах, что красноармейцы прерывали его ревом, как буйволы в туче слепней.
Он усилил работу военных трибуналов и особых отделов, объявил смертную казнь за неисправность винтовки и издавал по армии приказы, где говорилось:
«Бойцы!
Трудящиеся всего мира с надеждой смотрят на вас, они принесут вам свою великодушную благодарность, — с открытыми глазами и сильной грудью вы идете навстречу кровавому рассвету истории.
Паразиты, ползучие гады, банды Деникина и вся контрреволюционная сволочь должны быть выметены огнем и свинцом.
Мир трудящимся, смерть эксплуататорам, да здравствует всемирная революция!»
Он сам в горячечном возбуждении сочинял эти приказы.
Их читали вслух по ротам.
Украинские мужики, донские шахтеры, фронтовики кавказской армии, иногородние и казаки — вся пестрая, оборванная, шумная, ни черта не признающая братва, — слушали, как завороженные, эти пышные слова.
Начальник штаба Беляков, умный и опытный военный, разрабатывал план наступления, вернее — предполагался прорыв всей тридцатитысячной группой сквозь окружение и уход за реку Кубань.
Так, по крайней мере, думал начштаба, не питавший никакой надежды на благоприятную встречу с Деникиным.
Прорыв назначался в районе станции Кореновской (между Тихорецкой и Екатеринодаром).
Заняв Кореновскую, нетрудно было справиться с отрезанными на юге от главных сил колоннами Дроздовского и Казановича, повернуть на Екатеринодар, а там — что черт пошлет, — так размышлял начштаба.
Положение его было крайне щекотливое: он всем нутром, во сне и наяву, ненавидел красных, но проклятая судьба связала его с большевиками.
Попадись он в руки Деникину, — о котором он думал с тревожным и завистливым восхищением, — смерть!
Заподозри его Сорокин в недостатке революционного пыла и ненависти к Деникину — смерть!
Единственной надеждой, правда фантастической, — как и все события того времени, — было неистовое честолюбие Сорокина.
На этом можно было играть: всеми силами выдвигать Сорокина в диктаторы, а там — что черт пошлет!..
Во всяком случае, к наступлению он готовился деятельно: к станции Тимашевской стягивались запасы огневого снаряжения и фуража, выгружались снаряды, огромные обозы уходили в степь.
Армия развертывалась в районе Тимашевской фронтом на юго-восток, с тем чтобы одновременно ударить на Кореновскую и севернее ее, на Выселки.