— Видели его? — сказал солдат, ясно взглянув на Катю.
— Восемь лошадей!
А сыновей у него душ двенадцать.
Посадит их на коней, и пошли гулять по степи, — добытчики.
А сам — на печку, задницей в зерно. добычу копить.
Солдат перевел глаза на вощина, и вдруг брови его поднялись, лицо просияло.
— Вадим Петрович, вы?
Рощин быстро оглянулся на Катю, но, — делать нечего. —
«Здравствуй», — протянул руку; солдат крепко пожал ее, сел рядом.
Катя видела, что Рощину не по себе.
— Вот встретились, — сказал он кисло.
— Рад видеть тебя в добром здравии, Алексей Иванович… А я, как видишь, — маскарад…
Тогда Катя поняла, что этот солдат был Алексей Красильников, бывший вестовой Рощина.
О нем Вадим Петрович не раз рассказывал, считал его великолепным типом умного, даровитого русского мужика.
Было странно, что сейчас Рощин так холодно с ним обошелся.
Но, видимо, Красильников понял — почему.
Улыбаясь, закурил. Спросил вполголоса, деловито:
— Супруга ваша?
— Да, женился.
Будьте знакомы.
Катя, это тот самый мой ангел-хранитель, помнишь — я рассказывал… Повоевали, Алексей Иванович… Ну, что же, — поздравляем с похабным миром… Русские орлы, хе-хе… Вот теперь пробираюсь с женой на юг… Поближе к солнышку… (Это «солнышко» прозвучало плохо, Рощин резко поморщился, Красильников и бровью не повел.) Ничего другого не остается… Благодарное отечество наградило нас — штыком в брюхо… (Он дернулся, точно по всему телу его обожгла вошь.) Вне закона — враги народа… Так-то…
— Положение ваше затруднительное!
— Красильников качнул головой, прищурясь на окошко.
Там за сломанным забором в железнодорожном палисаднике сбивалась толпа. — Положение — как в чужой стране!
Я вас понимаю, Вадим Петрович, а другие не поймут.
Вы народу нашего не знаете.
— То есть как не знаю?
— А так… И никогда не знали.
И вас сроду обманывали.
— Кто обманывал?
— Обманывали мы — солдаты, мужики… Отвернетесь, а мы смеемся.
Эх, Вадим Петрович!
Беззаветную отвагу, любовь к царю, отечеству — это господа выдумали, а мы долбили по солдатской словесности… Я — мужик.
Сейчас за братишком моим еду в Ростов, — он там раненый лежит, офицерской пулей пробита грудь, — возьму его и — назад, в деревню… Может, крестьянствовать будем, может, воевать… Там увидим… А будем воевать по своей охоте, — без барабанного боя, жестоко… Нет, не ездите на юг, Вадим Петрович.
Добра там не найдете…
Рощин, глядя на него блестящими глазами, облизнул сухие губы.
Красильников все внимательнее всматривался в то, что происходило в палисаднике.
А там нарастал злой гул голосов.
Несколько человек полезло на деревья — смотреть.
— Я говорю — с народом все равно не справитесь.
Вы все равно как иностранцы, буржуи.
Это слово сейчас опасное, все равно сказать — конокрады.
На что генерал Корнилов вояка, — лично мне Георгиевский крест приколол. А что же, — думал поднять станицы за Учредительное собрание, и получился — пшик: слова не те, а уж он народ знает как будто… И слух такой, что мечется сейчас в кубанских степях, как собака в волчьей стае… А мужики говорят:
«Буржуи бесятся, что им воли в Москве не дано…» И уж винтовочки, будьте надежны, на всякий случай вычистили и смазали.
Нет, Вадим Петрович, вернитесь с супругой в столицу… Там вам безопаснее будет, чем с мужичьем… Смотрите, что делают… (Он внезапно возвысил голос, нахмурился.) Убьют сейчас его…
В палисаднике, видимо, дело подходило к концу.
Двое коренастых солдат крепко, со зверскими лицами, держали хилого человека в разодранной на груди куртке из байкового одеяла.
Небритое лицо его с припухшим носом было смертно бледное, струйка крови текла с края дрожащих губ.
Блестящими, побелевшими глазами он следил за молодой разъяренной бабой.
Она то рвала с головы своей теплый платок, то приседала, тормоша юбки, то кидалась к бледному человеку, схватывала его за взъерошенные дыбом волосы, кричала с каким-то даже упоением: