Он быстро оправил штаны, накинул черкеску, пристегнул кобуру, шашку.
— Немедленно объявить приказ по армии… Мне — коня…
На рассвете Иван Ильич Телегин после перевязки, разыскивая штаб своего полка, пробирался между возами.
В это время со стороны вокзала по улице пролетела кучка конвойных с развевающимися башлыками, впереди скакал трубач, за ним — двое: Сорокин, рвавший повод у гривастого коня, и казак со значком главнокомандующего на пике.
Как ночные духи в закружившейся пыли, всадники умчались в сторону выстрелов.
На телегах, мокрых от росы, поднимались заспанные головы, выставлялись бороды, хрипели голоса. И уже далеко в степи пела труба скачущего горниста, оповещая о том, что главнокомандующий близко, здесь, в бою, под пулями…
«Опрокинем врага, та-та-та, — пела труба, — к победе и славе вперед… Для героя нет смерти, но слава навек, та-та-та…»
В мазаной хате с выбитыми окошками Иван Ильич нашел Гымзу.
Больше никого из штаба полка здесь не было.
Гымза сутуло сидел на лавке, огромный и мрачный, рука его с деревянной ложкой висела между раздвинутыми коленями.
На столе стоял горшок со щами и рядом туго набитый портфель — весь аппарат начальника особого отдела.
Гымза, казалось, дремал.
Он не пошевелился, только повернул глаза в сторону Ивана Ильича:
— Ранен?
— Пустяки, царапина… Провалялся полночи в пшенице… Потерял своих, — такая путаница… Где полк?
— Сядь, — сказал Гымза.
— Есть хочешь?
Он с трудом поднял руку, отдал ложку.
Иван Ильич набросился на горшок с полуостывшими щами, даже застонал.
С минуту ел молча.
— Наши дрались вчера, товарищ Гымза, цепи и поднимать не надо: на триста, на четыреста шагов бросались в штыки…
— Поел, будет, — сказал Гымза. Телегин положил ложку.
— Ты слышал приказ по армии?
— Нет.
— Сорокин — верховный главнокомандующий.
Понятно?
— Ну, что ж, это хорошо… Ты видел его вчера?
С брошенными поводьями пер в самый огонь, — пунцовая рубашка, весь на виду.
Бойцы, как завидят его, — ура!
Кабы не он вчера, — не знаю… Мы еще подивились вчера: прямо — цезарь.
— То-то — цезарь, — сказал Гымза.
— Жалко — расстрелять его не могу.
Телегин опустил ложку:
— Ты… смеешься?
— Нет, не смеюсь.
Тебе все равно этих делов не понять.
— Тяжелым взглядом, не мигая, он глядел на Ивана Ильича.
— Ну, а ты-то не предашь? (Телегин спокойно взглянул ему в глаза.) Ну, что ж… Хочу поручить тебе трудное дело, товарищ Телегин… Думаю я, — пожалуй, ты самый подходящий… На Волгу тебе надо ехать.
— Слушаю.
— Я напишу все мандаты.
Я тебе дам письмо к председателю Военного совета.
Если ты не сладишь, не передашь, — тогда лучше уходи к белым, назад не являйся.
Понял?
— Ладно.
— Живым в руки не давайся.
Больше жизни береги письмо.
Попадешь в контрразведку, — все сделай, съешь это письмо, что ли… Понял?
— Гымза задвигался и опустил на стол кулак, так что горшок подпрыгнул.
— Чтобы ты знал, — в письме вот что будет: армия в Сорокина верит.
Сорокин сейчас герой, армия за ним куда угодно пойдет… И я требую расстрела Сорокина… Немедленно, покуда он революцию не оседлал.