Запомнил? Эти слова — твоя смерть, Телегин… Понятно?
Он помолчал.
По лбу его ползли мухи, Телегин сказал:
— Хорошо, будет сделано.
— Так поезжай, дружок… Не знаю, — через Святой Крест, на Астрахань — далеко… Лучше тебе пробираться Доном на Царицын.
Кстати разведаешь, что у белых в тылах… Захвати офицерские погоны, покрасуйся… Какие тебе — капитанские или подполковничьи?
Он усмехнулся, положил Телегину руку на колено, похлопал, как ребенка:
— Поспи часика два, а я напишу письмо.
10
Трехнедельный отпуск был наконец получен.
Вадим Петрович Рощин, разбитый, больной, растерзанный противоречиями, находился в это время в добровольческом гарнизоне на станции Великокняжеской.
Крупных боев не было, — все силы красных оттянулись южнее, на борьбу с главными силами Деникина.
Здесь же, по станицам на реках Маныче и Сале, вспыхивали кое-где волнения, но казачьи карательные отряды атамана Краснова проворной рукой успокаивали мятущиеся умы: где внушали честью, где шомполами, а где вешали.
Вадим Петрович уклонялся от участия в расправах, ссылаясь на контузию.
По возможности не ходил на офицерские попойки, устраиваемые в ознаменование побед Деникина.
И странно: здесь, в гарнизоне, так же, как и в действующей армии, к Рощину все относились с настороженностью, со скрытой враждебностью.
Кем-то, где-то был пущен слух про его «красные подштанники», — так к нему это и прилипло.
В окопах под Шаблиевкой вольноопределяющийся Оноли стрелял в него.
Рощин отчетливо помнил эту секунду: гул снаряда с бронепоезда, крик ротного «ложись!».
Разрыв.
И — запоздавший револьверный выстрел, удар, как палкой, в затылок и свирепой радостью мотнувшиеся восточные глаза Оноли.
Только один человек мог поверить честному слову Рощина — генерал Марков.
Но он был убит, и Вадим Петрович размыслил больше не поднимать сомнительного дела против мальчишки.
Его мучило: откуда все же такая ненависть к нему?
Разве не было ясно, что он честен, что он бескорыстен, что его поступками руководит только идея величия России?
Не за генеральскими погонами он пошел в эти страшные степи…
У Рощина недоставало беспощадно ясного видения вещей.
Ум его окрашивал мир и события в то, что он сам считал лучшим и главным.
Неподходящее пропускалось мимо глаз, от назойливого он морщился.
И мир представлялся ему законченной системой.
Происходило это, по всей вероятности, от врожденного барства, от многих поколений благодушествующих помещиков.
Эта исчезнувшая порода превыше всех благ ставила мирное благодушие и навязывала его всему и повсюду.
Пороли мужика на конюшне, — ну, что же, покричит-покричит мужик и после лозы раскается, ему же будет лучше — раскаянному и умиротворенному.
Протестуют векселя, имение идет с торгов, — что ж поделаешь?
Можно прожить и во флигельке, в лопухах и крыжовнике, без шумных пиров: пожалуй, что так и душе будет покойнее под старость лет… Никакими усилиями судьбе не удавалось сбить с толку благодушествующего помещика. И вырабатывалось у него особое мягкое зрение — видеть во всем лишь прекраснейшее и благороднейшее!
Это отсутствие едкого взгляда на лица и поступки было и у Вадима Петровича. (Правда, события последних лет сильно потрепали его романтизм, вернее — от него остались одни лохмотья.) Ему теперь постоянно приходилось жмуриться.
Вот отчего он уклонялся, например, от посещения офицерского собрания.
Эти люди, — горсточка офицеров и юнкеров, — должны были, по его понятию, носить, как крестоносцы, белые одежды: ведь они подняли меч против взбунтовавшейся черни, против черных вождей, антихристовых или германских — черт их там разберет — слуг и приспешников. (С этим зарядом идей Рощин и попал на Дон.)
Но на офицерских попойках было дико слушать шумное бахвальство под звон стопочек, похвалы братоубийственной лихости.
Эти молодые, когда-то изящные лица «крестоносцев» обезображены нетерпением убивать, карать, мстить; вот они, стоя со стопочками девяностопятиградусного спирта, поют мертвый гимн тому, кто был ничтожнейшим из людей, был расстрелян, сожжен, развеян по ветру, как некогда Лжедимитрий, и если бы можно было собрать всю кровь, пролитую по его бессильной воле, то народ, конечно, утопил бы его живого в этом глубоком озере…
Казалось (на это и жмурился Рощин), этот мертвый гимн был единственной идеей у его однополчан… Очистить Россию от большевиков, дойти до Москвы.
Колокольный звон… Деникин въезжает в Кремль на белом коне… Да, да, все это понятно.
Но дальше-то что, — самое-то главное?
Про Учредительное собрание, например, неприлично было и говорить среди офицеров.
Значит: гимн мертвецу?
Что же увлекло этих людей на борьбу и смерть?
Рощин жмурился… Подставлять грудь под пули и пить спирт в теплушках уже не было героизмом, — устарело.
Этим занимались и храбрые и трусы.
Преодоление страха смерти вошло в обиход, жизнь стала дешевой.
Героизм был в отречении от себя во имя веры и правды.