В Саратове предъявил в ревкоме документы и на буксирном пароходе пошел на Сызрань, где был чехословацкий фронт.
Волга была пустынна, как в те полумифические времена, когда к ее песчаным берегам подходила конница Чингис-хана поить коней из великой реки Ра.
Зеркальная ширина медленно уносилась в каемке песчаных обрывов, заливных лугов, поросших зелеными тальниками.
Редкие селения казались покинутыми.
На восток уходили ровные степи, в волны зноя, в миражи.
Медленно плыли отражения облаков.
И только хлопотливо шлепали в тишине пароходные колеса по лазурным водам.
Иван Ильич лежал под капитанским мостиком на горячей палубе.
Он был босиком, в ситцевой рубахе распояской; золотистая щетина отросла у него на щеках.
Он наслаждался, как кот на солнце, тишиной, влажным запахом болотных цветов, тянувшим с низкого берега сухим ковыльным запахом степей, необъятными потоками света.
Это был всем отдыхам отдых.
Пароход вез оружие и патроны для партизан степных уездов.
Красноармейцы, сопровождавшие груз, разленивались от воздуха — иные спали, иные, наспавшись, пели песни, глядя на просторы воды.
Командир отряда, товарищ Хведин, черноморский матрос, по нескольку раз на дню принимался стыдить бойцов за несознательность, — они садились, ложились около него, подперев щеки…
— Должны вы понять, братишечки, — говорил он им хриповатым голосом, — не воюем мы с Деникиным, не воюем мы с атаманом Красновым, не воюем мы с чехословаками, а воюем мы со всей кровавой буржуазией обоих полушарий… Мирового буржуя надо бить смертельно, покуда он окончательно не собрался с силами… Нам, рррусским (слово это он произносил отчетливо и форсисто), нам сочувствуют кровные братья — пролетарии всех стран.
Они ждут одного — чтобы мы кончили у себя паразитов и пошли подсоблять им в классовой борьбе… Это без слов понятно, братишки.
Как смелее рррусского солдата ничего не было на свете, — смелее только моряк-краснофлотец, так что у нас все шанцы.
Понятно, красавцы?
Это арифметика, что я говорю.
Сегодня бои под Самарой, а через небольшой срок бои будут на всех материках…
Ребята слушали, глядя ему в рот.
Кто-нибудь замечал спокойно:
— Да… Заварили кашу… На весь свет!
Налево засинели Хвалынские горы.
Товарищ Хведин глядел в бинокль.
Городок Хвалынск, ленивый и сонный, яснее проступал за кущами «деревьев.
Здесь должны были брать нефть.
Седенький капитан стал около рулевого.
Река разделялась на три русла, огибая наносные тальниковые острова, фарватер был капризный.
Хведин подошел к капитану.
— В городе ни одной души не видать, — что за штука?
— Нефть нужно нам брать обязательно, как хотите, — сказал капитан.
— Надо, так подваливай.
Пароход, проходивший у самого острова, где ветви осокорей почти касались колесных кожухов, загудел, стал поворачивать.
В это время с острова, из густых тальников, закричали отчаянные голоса:
— Стой!
Стой!
Куда вы идете?
Хведин выдернул из кобуры револьвер.
Команда отхлынула от борта.
Закипела вода под пароходными колесами.
— Стой же, стой! — кричали голоса.
Шумели тальники, какие-то люди продирались к берегу, появились красные, взволнованные лица, машущие руки. Все указывали на город.
Ничего за шумом нельзя было разобрать.
Хведин покрыл наконец всех морскими словами.
Но и без того стало все понятно… В городе у пристани появились дымки, по реке раскатились выстрелы.
Хвалынск был занят белогвардейцами.
Люди на острове оказались остатками бежавшего гарнизона, частью местными партизанами.
Некоторые из них были вооружены, но патронов не было.
Красноармейцы кинулись в каюты за винтовками.