Из передней Дмитрий Степанович прошел первым в кабинет и сейчас же запер дверь во внутренние комнаты.
Там было освещено, — видимо, кто-то из домашних еще не спал.
Затем доктор сел за письменный стол, указал просителю стул напротив, мрачно взглянул на кипу бумаг для подписи, сунул пальцы между пальцами:
— Ну-с, чем могу служить?
Офицер прижал к груди фуражку и тихо, с какой-то раздирающей нежностью проговорил:
— Где Даша?
Доктор сейчас же стукнулся затылком о резьбу кресла.
Теперь наконец он взглянул в лицо просителя.
Года два тому назад Даша прислала любительскую фотографию — себя с мужем.
Это был он.
Доктор вдруг побледнел, мешочки под глазами у него задрожали, хрипло переспросил:
— Даша?
— Да… Я — Телегин.
И он тоже побледнел, глядя в глаза доктору.
Опомнившись, Дмитрий Степанович вместо естественного приветствия зятю, которого видел в первый раз в жизни, театрально взмахнул руками, издал неопределенный звук, точно выдавил хохоток:
— Вот как… Телегин… Ну, как же вы?
От неожиданности, должно быть, не пожал даже руки Ивану Ильичу.
Кинул на нос пенсне (не прежнее, в никелевой оправе, треснувшее, а солидное, золотое) и, заторопившись, для чего-то стал выдвигать ящики стола, полные бумаг.
Телегин, ничего не понимая, с изумлением следил за его движениями.
Минуту назад он готов был рассказать про себя все, как родному, как отцу… Сейчас подумал:
«Черт его знает, — может, он догадывается… Пожалуй, поставлю его в ужасное положение: как-никак — министр…» Опустив голову, он сказал совсем уже тихо:
— Дмитрий Степанович, я больше полугода не видел Даши, письма не доходят… Не имею понятия — что с ней.
— Жива, жива, благоденствует!
— Доктор нагнулся почти под стол, к нижним ящикам.
— Я в Добровольческой армии… Сражаюсь с большевиками с марта месяца… Сейчас командирован штабом на север с секретным поручением.
Дмитрий Степанович слушал с самым диким видом, и вдруг, при слове «секретное поручение», усмешка пробежала под его усами:
— Так, так, а в каком полку изволите служить?
— В Солдатском.
— Телегин чувствовал, как кровь заливает ему лицо.
— Ага… Значит, есть такой в. Добровольческой армии… А надолго к нам пожаловали?
— Сегодня ночью еду.
— Превосходно.
А куда именно?
Простите — это военная тайна, не настаиваю… Иными словами — по делам контрразведки?
Голос Дмитрия Степановича зазвучал так странно, что Телегин, несмотря на страшное волнение, вздрогнул, насторожился.
Но доктор в это время нашел то, что искал:
— Супруга ваша в добром здравии… Вот, почитайте, получил от нее на прошлой неделе… Тут и вас касается. (Доктор бросил перед Телегиным несколько листков бумаги, исписанных крупным Дашиным почерком.
Эти неправильные, бесценные буквы так и поплыли в глазах у Ивана Ильича.) Я, простите, на минутку отлучусь.
Да вы усаживайтесь удобнее.
Доктор быстро вышел, запер за собой дверь.
Последнее, что слышал Иван Ильич, это были его слова, ответ кому-то из домашних: — …да так, один проситель…
Из столовой доктор прошел в темный коридорчик, где был телефон старинного устройства.
Стоя лицом к стене, завертев телефонную ручку, он потребовал вполголоса номер контрразведки и вызвал к аппарату лично Семена Семеновича Говядина.
Дашино письмо было написано чернильным карандашом, буквы, чем дальше, тем становились крупнее, строки все круче загибали вниз:
«Папа, я не знаю, что со мной будет… Все так смутно… Ты единственный человек, кому я могу написать… Я в Казани… Кажется, послезавтра я могу уехать, но попаду ли я к тебе?
Хочу тебя видеть.
Ты все поймешь.
Как посоветуешь, так и сделаю… Я осталась жива только чудом… Не знаю — может быть, лучше было бы и не жить после этого… Все, что мне говорили, внушали, — все ложь, гнусно обнаженная мерзость… Даже Никанор Юрьевич Куличек… Ему я поверила, по его наущению поехала в Москву. (Все расскажу при свидании подробно.) Даже и он вчера заявил мне буквально: „Людей расстреливают, кучами валят в землю, винтовочная пуля — вот вам цена человека, мир захлебнулся в крови, а тут еще с вами нужно церемониться.
Другие и этого не скажут, а прямо — в постель“.
Я сопротивляюсь, папа, верь мне… Я не могу быть только угощением после стопки спирта.