Вегетарианская физиономия метнулась в сторону.
Еще секунда была выиграна… Телегин со взмахнутой гранатой навис над ними:
— Бросай…
И тут случилось то, чего никто из присутствующих, а в особенности Телегин, никак уже не мог ожидать… Немедленно вслед за вторым его окриком за ореховой одностворчатой дверью, ведущей из кабинета во внутренние комнаты, раздался болезненный крик, женский голос воскликнул что-то с отчаянной тревогой… Ореховая дверца раскрылась, и Телегин увидел Дашины расширенные глаза, пальчики ее, вцепившиеся в косяк, худенькое лицо, все дрожащее от волнения.
— Иван!..
Около нее очутился доктор, схватил ее за бока, утащил, и дверца захлопнулась… Все это мгновенно перевернуло наступательно-оборонительные планы Ивана Ильича… Он устремился к ореховой двери, со всей силы плечом толкнул ее, что-то в ней треснуло, — и он вскочил в столовую… Он все еще держал в руках орудия убийства… Даша стояла у стола, схватилась у шеи за отвороты полосатого халатика, горло ее двигалось, точно она глотала что-то. (Он заметил это с пронзительной жалостью.) Доктор пятился, — вид у него был перепуганный, взъерошенный.
— На помощь!
Говядин! — прошипел он измятым голосом.
Даша стремительно побежала к ореховой двери и повернула в ней ключ:
— Господи, как это ужасно! Но Иван Ильич понял ее слова по-иному: действительно, ужасно было ворваться к Даше с этими штуками.
Он торопливо сунул револьвер и гранатку в карманы.
Тогда Даша схватила его за руку.
— Идем. — И увлекла в темный коридорчик, а из него — в узкую комнатку, где на стуле горела свеча.
Комната была голая, только на гвозде висела Дашина юбка да у стены — железная кровать со смятыми простынями.
— Ты одна здесь? — шепотом спросил Телегин.
— Я прочел твое письмо.
Он оглядывался, губы, растянутые в улыбку, дрожали.
Даша, не отвечая, тащила его к раскрытому окну.
— Беги, да беги же, с ума сошел!..
Из окна неясно был виден двор, тени и крыши сбегающих к реке построек, внизу, — огни пристаней.
С Волги дул влажный ветерок, остро пахнущий дождем… Даша стояла, вся касаясь Ивана Ильича, подняв испуганное лицо, полуоткрыв рот…
— Прости меня, прости, беги, не медли, Иван, — пробормотала она, глядя ему в зрачки.
Как ему было оторваться?
Сомкнулся долгий круг разлуки.
Избежал тысячи смертей, и вот глядит в единственное лицо.
Он нагнулся и поцеловал ее.
Холодные губы ее не ответили, только затрепетали:
— Я тебе не изменила… Даю честное слово… Мы встретимся, когда будет лучше… Но — беги, беги, умоляю…
Никогда, даже в блаженные дни в Крыму, он не любил ее так сильно.
Он сдерживал слезы, глядя, на ее лицо:
— Даша, пойдем со мной… Ты понимаешь.
Я буду ждать тебя за рекой, — завтра ночью…
Она затрясла головой, отчаянно простонала:
— Нет… Не хочу.
— Не хочешь?
— Не могу.
— Хорошо, — сказал он, — в таком случае я остаюсь.
— Он отодвинулся к стене… Даша ахнула, всхлипнула… И вдруг остервенело накинулась, схватила за руки, опять потащила к окну.
На дворе скрипнула калитка, осторожно хрустнул песок.
Даша в отчаянии прижалась теплой головой к рукам Ивана Ильича…
— Я прочел твое письмо, — опять сказал он.
— Я все понял.
Тогда она на секунду бросила тащить его, обхватила за шею, прильнула к лицу всем лицом:
— Они уже на дворе… Они тебя убьют, убьют…
От света свечи золотились ее рассыпавшиеся волосы.
Она казалась Ивану Ильичу девочкой, ребенком, — совсем такой, как тогда ночью, когда он, раненый, лежал в пшенице и, сжимая в кулаке кусочек земли, думал об ее непокорном и беспокойном, таком хрупком сердце.
— Почему не хочешь уйти со мной, Даша?
Тебя здесь замучают.
Ты видишь, что здесь за люди… Лучше — все бедствия, но я буду с тобой… Дитя мое… Все равно, ты со мной в жизни и смерти, как мое сердце со мной, так и ты.
Он сказал это тихо и быстро из темного угла.