Позиция ли неудачна или слишком огрызались «кадеты», — ладно, наложим в другой раз, и пропускали Корнилова.
Для Добровольческой армии каждый бой был ставкой на смерть или жизнь.
Армия должна была победить и продвинуться вместе с обозами и ранеными еще на дневной переход.
Отступать было некуда.
Поэтому в каждый бой корниловцы вкладывали всю силу отчаяния — и побеждали.
Так было и в этот раз.
В полуверсте от залегших под пулеметным огнем цепей, на стогу прошлогоднего сена, стоял, расставив ноги, Корнилов.
Подняв локти, глядел в бинокль.
За спиной у него вздрагивал холщовый мешок.
Черный с серой опушкой нагольный полушубок расстегнут.
Ему было жарко.
Из-под бинокля упрямо торчал подбородок, покрытый седой щетиной.
Внизу, прижавшись к стогу, стоял поручик Долинский, адъютант командующего, — большеглазый, темнобровый юноша, в офицерской шинели, в лихо смятой фуражке.
Глотая волнение, катающееся по горлу, он глядел снизу вверх на седой подбородок командующего, точно в этой щетине — страшно человечной, близкой — было сейчас все спасение.
— Ваше превосходительство, сойдите, умоляю вас, подстрелят, — повторял Долинский.
Он видел, как разлепились у Корнилова лиловые губы, судорогой оскалился рот.
Значит, дело плохо.
Долинский не глядел уже туда, где черными крошечными фигурками поднимались над буро-зеленой степью, перебегали густые цепи большевиков.
Туда — сссссык, сссссык — уходили шрапнели.
Но он же знал, — снарядов мало, черт, мало… Бумммм, — серьезно ухала за взорванным мостом красная шестидюймовка… Торопливо стучал пулемет.
И пчелками пели пули близко где-то над головой командующего.
— Ваше превосходительство, подстрелят…
Корнилов опустил бинокль.
Коричневое калмыцкое лицо его, с черными, как у жаворонка, глазами, собралось в морщины.
Топчась по сену, он обернулся назад, нагнулся к стоявшим за стогом спешенным текинцам — его личному конвою.
Это были худые, кривоногие люди, в огромных, круглых бараньих шапках и в полосатых, цвета семги, черкесках.
Не шевелясь, картинно, они держали под уздцы худых лошадей.
Резким лающим голосом Корнилов отдал приказание, показав рукой в сторону оврага.
Текинцы, как кошки, вскочили на коней, — один крикнул гортанно, по-своему, — выхватил кривые сабли и на рысях, затем галопом пошли в степь, в сторону оврага, где чернела пашня и за ней виднелась полоска железнодорожной насыпи.
Семен Красильников теперь лежал на боку, — так было легче.
Еще час тому назад сильный и злой, сейчас он слабо, часто стонал, с трудом сплевывая кровью.
Справа и слева от него беспорядочно стреляли товарищи.
Они глядели туда же, куда и он, — на бурый, покатый бугор по ту сторону оврага.
По нему вниз мчались верхоконные, человек пятьдесят, лавой.
Это была атака конного резерва.
Сзади подбежал кто-то, упал на колени рядом с Красильниковым и кричал, кричал, надсаживаясь, размахивал маузером.
Он был в черной кожаной куртке.
Верхоконные ссыпались в овраг.
Человек в куртке кричал не по-военному, но ужасно напористо:
— Не сметь отступать, не сметь отступать!
И вот над этим краем оврага поднялись огромные шапки, — раздался протяжный вой, как ветер.
Выскочили текинцы.
Лежа в полосатых бешметах над гривами лошадей, они скакали по вязкой пашне, где по бороздам еще лежал грязный снег.
Летели в воздух комья грязи с копыт.
«И-аааа-и-аааа», — визжали оскаленные смуглые личики с усами из-под папах.
Вот уже виден водяной блеск кривых сабель.
Ох, не выдержат наши конной атаки!
Серые шинели поднимаются с пашни.
Стреляют, пятятся.
Комиссар в кожаной куртке заметался — наскочил, ударил одного в спину.