Попадись ему Деникин сейчас в руки — съел бы его живьем.
Но всего злее разгоралось его сердце на товарищей, членов Черноморского ЦИКа, бежавших из Екатеринодара в Пятигорск.
Они только и знали, что «изыскивали меры, обезоруживающие диктаторские намерения Сорокина…» Не исполняли срочных приказов, всюду вмешивались, — лезли со своим Марксом в самую душу главнокомандующего.
В салон-вагоне Сорокина опять появилась Зинка-блондиночка, — в этом чувствовалась забота Белякова.
Зинка была все такая же розовенькая и соблазнительная, только голосок ее несколько осип; все ее шелковые кофточки и гитару сперли в обозе.
Обращение ее с главнокомандующим стало более независимым.
По ночам, когда опускались шторы в салоне и Сорокин впадал в мрачный восторг хмеля, Зинка, побренчав на балалайке, принималась нести ту же бурду, что и Беляков: про близкий конец революции, про блистательную судьбу Наполеона, сумевшего перекинуть мост от якобинского террора к империи… У Сорокина начинали светиться глаза, билось сердце, гоня в мозг горячую кровь пополам со спиртом… Он срывал штору и глядел в окно, в ночную темноту, где ему чудились отблески его горячечной фантазии…
Натиск белых становился слабее.
Красная Армия зацепилась наконец за левый берег верхней Кубани и села в окопы.
В это время из Царицына вернулся через киргизские степи командир Стальной дивизии Дмитрий Жлоба с грузовыми автомобилями. Он привез двести тысяч патронов и передал приказ кавказским войскам — двигаться на север, на помощь Царицыну, окружаемому белоказачьей армией атамана Краснова.
Сорокин наотрез отказался выполнить приказ.
Украинские полки, которым надоело воевать на чужой земле, заволновались и снялись с фронта. На уговоры и угрозы Сорокина они чихали.
И только Жлобе, бывшему родом из Полтавы, удалось остановить часть войск; он говорил с ними рассудительно и не спеша, по-мужицки, — похвалил их, похвалил себя.
Украинцы увидели, что это не кто-нибудь, а батько, и послушались.
Дмитрий Жлоба повел их в дело и под Невинномысской разбил сильную офицерскую колонну.
За это Сорокин люто возненавидел его.
Поздравив с победой, он назначил Дмитрия Жлобу командующим частью фронта и в тот же день тайно приказал разоружить его части, а Жлобу и весь командный состав расстрелять.
Узнав о тайном приказе. Жлоба со своей Стальной дивизией, пополненной украинцами, снялся с фронта и пошел солончаковыми степями, сыпучими песками на Царицын, исполняя приказ реввоенсовета Десятой армии.
Тогда Сорокин объявил его вне закона, вменил в обязанность каждому красноармейцу застрелить его и запретил кому бы то ни было снабжать Стальную дивизию фуражом.
Но Жлоба ушел, ни одна рука не поднялась застрелить его.
Когда в пути надобился фураж, он въезжал в село, снимал шапку-кубанку и со слезами на глазах просил у сельского исполкома сена, овса и хлеба и объяснял, что не он, Жлоба, изменник, а белобандит и предатель главнокомандующий Сорокин.
Вскорости пришло и второе испытание для сорокинского честолюбия: из-за гор появился Кожух, которого считали погибшим, и с налета взял Армавир, отбросив белых за Кубань.
Таманцы неохотно исполняли распоряжения Сорокина, а то и вовсе не слушались.
Закаленная в труднейшем походе таманская армия вошла костяком в растрепанную сорокинскую и укрепилась теперь на линии Армавир — Невинномысская — Ставрополь.
Была осень, шли затяжные и кровопролитные бои за обладание богатым городом Ставрополем.
Всюду во главе дрались таманцы.
У деникинцев также появилась новая сила — белый партизан Шкуро, отчаянной жизни проходимец и вояка, сформировавший из всякого сброда волчью сотню.
Штаб Сорокина перешел в Пятигорск. Сорокин больше не появлялся на фронте: наступали новые порядки, на Кавказ проникала власть Москвы, чувствовалась с каждым днем все крепче.
Началось с того, что краевой комитет партии постановил образовать военно-революционный совет.
С Москвой Сорокин не потягался, пришлось подчиниться.
В реввоенсовет были собраны все новые люди.
Власть главнокомандующего переходила к коллегии.
Сорокин понял, что дело идет об его голове, и начал отчаянно бороться.
На заседаниях реввоенсовета он сидел мрачный и молчаливый; когда брал слово, то отстаивал каждую букву.
И ему удавалось, проводить все, что он хотел, потому что в Пятигорске были сосредоточены верные ему войсковые части.
Его боялись, и не напрасно.
Он искал случая показать власть и нашел случай.
Командир второй таманской колонны Мартынов заявил на войсковом съезде в Армавире, что отказывается выполнять боевые приказы главнокомандующего.
Тогда Сорокин потребовал у реввоенсовета головы Мартынова. Он пригрозил полной анархией в армии.
Спасти Мартынова было нельзя. Его вызвали в Пятигорск, арестовали, и на площади перед фронтом он был расстрелян.
Буря пронеслась по полкам таманцев, они поклялись отомстить.
Был сформирован новый штаб при главнокомандующем.
Белякова отстранили совсем, и Сорокин не отстаивал его.
Начштаба сдал дела и деньги и явился на квартиру к бывшему другу за объяснениями.
Сорокин ходил по комнате, заложив руки за спину.
На столе горела жестяная лампа, стояла нетронутая еда, начатая бутылка водки.
За окном в сухом закате темнел лесистый Машук…
Мельком взглянув на вошедшего, Сорокин продолжал ходить.
Беляков сел у стола, опустив голову.
Сорокин остановился перед ним, дернул плечом: