— Вперед, в штыки!
Красильников видит, — один полосатый бешмет будто по-нарочному покатился с коня, и добрый конь, озираясь испуганно, поскакал в сторону.
Рванул по цепи железный лязг, дымными шарами, желтым огнем разорвалась очередь шрапнели.
И армеец Васька, балагур, в шинели не по росту, — сплоховал. Бросил винтовку. Весь — белый, и рот разинул, глядит на подлетающую смерть.
Они все ближе, вырастают вместе с конями.
Один — впереди — конь стелется, как собака, опустив морду.
Текинец разогнулся, стоит в стременах разлетаются полы халата.
— Сволочь!
— Красильников тянется за винтовкой.
— Эх, пропал комиссар!
— Текинец рванул коня на кожаную куртку.
— Стреляй же, черт!
Красильников видел только, как полоснула кривая сабля по кожаной куртке… И сейчас же вся конная лава обрушилась на цепь.
Дунуло горячим лошадиным потом.
Текинцы проскочили, повернули во фланг.
А на пашню из оврага уже выбегали, спотыкаясь, светло-серые и черные шинели, барски блестя погонами.
— Уррррра!
Бой отодвинулся к полотну.
Красильников долгое время слышал только, как стонал комиссар, порубленный саблей.
Все реже раздавались выстрелы.
Замолчали пушки.
Красильников закрыл глаза, — гудело в голове, ломило грудь.
Ему жалко было себя, не хотелось умирать.
Отяжелевшее тело тянуло к земле.
С жалостью вспомнил жену Матрену.
Пропадет одна.
А ведь как ждала его, писала в Таганрог — приезжай.
Увидала бы сейчас его Матрена, перевязала бы рану, принесла бы пить.
Хорошо бы воды с простоквашей…
Когда Красильников услыхал матерную ругань и голоса, не свои — барские, он приоткрыл глаз.
Шли четверо: один в серой черкеске, двое в офицерских пальто, четвертый в студенческой шинели с унтер-офицерскими погонами.
Винтовки — по-охотничьи — под мышкой.
— Гляди — матрос, сволочь, пырни его, — сказал один.
— Чего там — сдох… А этот — живой.
Они остановились, глядя на лежавшего Ваську-балагура.
Тот, кто был в черкеске, вдруг гаркнул бешено:
— Встань! — ударил его ногой.
Красильников видел, как поднялся Васька, половина лица залита кровью.
— Стать руки по швам! — крикнул в черкеске, коротко ударил его в зубы.
И сейчас же все четверо взяли винтовки наперевес.
Плачущим голосом Васька закричал: — Пожалейте, дяденька.
Тот, кто был в черкеске, отскочил от него и, резко выдыхая воздух, ударил его штыком в живот.
Повернулся и пошел.
Остальные нагнулись над Васькой, стаскивая сапоги.
Когда добровольцы, пристрелив пленных и запалив, — чтобы вперед помнили, — станичное управление, ушли дальше к югу, Семена Красильникова подобрали на пашне казаки.
Они вернулись с женами, детьми и скотом в станицу, едва только обозы «кадетов» утонули за плоским горизонтом едва начинающей зеленеть степи.
Семен боялся умереть среди чужих людей.
Деньги у него были с собой, и он упросил одного человека отвезти его на телеге в Ростов.
Оттуда-написал брату, что тяжело ранен в грудь и боится умереть среди чужих, и еще написал, что хотел бы повидать Матрену.
Письмо послал с земляком.