Когда над темным и заснувшим Пятигорском, над Машуком разгорелись во всю красоту осенние звезды, конвойцы Сорокина тихо, без шума, вошли в квартиры председателя ЦИКа Рубина, членов Власова и Дунаевского, члена реввоенсовета Крайнего и председателя Чека Рожанского, взяли их из постелей, вывели с приставленными к спине штыками за город, за полотно железной дороги, и там, не приводя никаких оснований, — расстреляли.
Сорокин стоял в это время на площадке своего вагона на станции Лермонтове.
Он слышал выстрелы — пять ударов в ночной тишине.
Затем послышалось тяжелое дыхание, — подошел, облизывая губы, начальник конвоя.
«Ну?» — спросил Сорокин.
«Ликвидированы», — ответил начальник конвоя и повторил фамилии убитых.
Поезд отошел.
Теперь главнокомандующий на крыльях летел на фронт.
Но быстрее его летела весть о небывалом преступлении.
Несколько коммунистов из краевого комитета, еще вчера предупрежденные Гымзой, раньше Сорокина выехали из Пятигорска на автомобиле.
Тринадцатого они созвали в Невинномысской фронтовой съезд.
И в то время, когда Сорокин появился перед частями своей армии, — великолепный, как восточный владыка, окруженный сотней конвойцев, с трубачами, играющими тревогу, со скачущим впереди личным знаменем главнокомандующего, — в это время фронтовой съезд в Невинномысской единогласно объявил Сорокина вне закона, подлежащим немедленному аресту, препровождению в станицу Невинномысскую и преданию суду.
Главнокомандующему закричали об этом таманцы-красноармейцы, раскрыв двери теплушек.
Сорокин вернулся на станцию и потребовал к себе командиров колонн.
Никто не пришел.
Он просидел до темноты на вокзале.
Затем велел подать себе коня и вдвоем с начальником конвоя ускакал в степь.
В реввоенсовете, где теперь осталось только трое, была большая растерянность: главнокомандующий пропал в степях, армия вместо наступления требовала суда и казни Сорокина… Но стопятидесятитысячная человеческая машина продолжала развертываться, ничего приостановить уже было нельзя… И двадцать третьего октября началось наступление таманской армии на Ставрополь и одновременно контрнаступление белых.
Двадцать восьмого командиры всех колонн сообщили, что не хватает снарядов и патронов, и если их завтра же не подвезут, — рассчитывать на победу невозможно.
Реввоенсовет ответил, что снарядов и патронов нет, «берите Ставрополь голыми штыками…» В ночь на двадцать девятое были выделены две штурмовые колонны.
Под прикрытием артиллерии, стрелявшей последними снарядами, они подошли к деревне Татарской, в пятнадцати верстах от Ставрополя, куда был вынесен фронт белых.
Над степью взошла большая медная луна — это было сигналом, так как в армии не нашлось ракет… Пушки замолкли… Цепи таманцев без выстрела пошли к передовым окопам противника и ворвались в них.
Тогда заревели трубы оркестров, забили барабаны, и густые волны обеих штурмовых колонн таманцев под музыку, заменявшую им пули и гранаты, обгоняя музыкантов, падая сотнями под пулеметным огнем, ворвались во всю главную линию укреплений.
Белые отхлынули на холмы, но и эти высоты были взяты неудержимым разбегом.
Противник бежал к городу. Вдогон ему понеслись красные казачьи сотни.
Утром тридцатого октября таманская армия вошла в Ставрополь.
На следующий день на главной улице увидели главнокомандующего Сорокина, — сопровождаемый начальником конвоя, он спокойно ехал верхом, был только бледен и глаза опущены.
Красноармейцы, завидев, разевали рты, пятились от него:
«Що то за бис с того свиту?..»
Сорокин соскочил с коня у здания Совета, где на двери еще висела полусорванная надпись
«Штаб генерала Шкуро», куда собирались уцелевшие депутаты и члены исполкома, — смело вошел по лестнице, спросил у шарахнувшегося от него военного: «Где заседание пленума?» — появился в зале у стола президиума, надменно поднял голову и обратился к изумленному и растерянному собранию:
— Я главнокомандующий. Мои войска наголову разбили банды Деникина и восстановили в городе и области Советскую власть.
Самочинный войсковой съезд в Невинномысской нагло объявил меня вне закона.
Кто дал ему это право?
Я требую назначения комиссии для расследования моих якобы преступлений.
До заключения комиссии власти главнокомандующего я с себя не сложу…
Затем он вышел, чтобы сесть на коня.
Но на лестнице неожиданно бросились на него шесть красноармейцев из третьего таманского полка, свернули, скрутили руки.
Сорокин молча, бешено боролся, командир полка Висленко ударил его плетью по голове, закричав:
«Это тебе за расстрел Мартынова, гадюка…»
Сорокина отвели в тюрьму.
Таманцы волновались, боясь, чтобы он не вырвался из тюрьмы, не ушел как-нибудь от суда.
На следующий день, когда Сорокина привели на допрос, он увидел за столом председательствующего Гымзу и понял, что погиб.
Тогда еще раз в нем поднялась вся жадность жизни, он ударил по столу, ругаясь матерно:
— Так я же буду судить вас, бандиты!
Срыв дисциплины, анархия, скрытая контрреволюция!..
Расправлюсь с вами, как с подлецом Мартыновым…
Сидевший рядом с Гымзой член суда Висленко, белый, как бумага, загнул руку за спину, вытащил автоматический большой пистолет и в упор выпустил всю обойму в Сорокина.
Дальнейшее движение из Ставрополя на Волгу не смогло осуществиться. Волчья конница Шкуро залетела в тыл и отрезала таманскую армию от базы — Невинномысской.
Деникин сосредоточивал все силы, окружая Ставрополь.