С Кубани были стянуты колонны Казановича, Дроздовского, Покровского, конница Улагая и новая конная кубанская дивизия, которой командовал бывший горный инженер, начавший в чине младшего офицера мировую войну, — теперь генерал Врангель.
Двадцать восемь дней дралась таманская армия.
Полки за полками гибли в железном кольце противника, богатого снаряжением.
Начались дожди, не было шинелей, сапог, патронов.
Помощи ждать было неоткуда, — остальная часть кавказской армии, отрезанная от Ставрополя, отступала на восток.
Таманцы метались в кольце, удары их были страшны и кровопролитны.
Командующий Кожух свалился в сыпном тифу.
Почти все лучшие командиры были убиты и ранены.
В середине ноября таманцам удалось наконец прорвать фронт.
От героической таманской армии уцелели жалкие остатки, разутые и раздетые.
Покинув Ставрополь, они отходили в северо-восточном направлении, на Благодатное.
Их не преследовали, — начались дожди, осенняя непогода остановила дальнейшее наступление белых.
12
Год тому назад, в октябре, народы, населяющие Россию, потребовали окончания войны.
Многомиллионные стоны и крики — долой войну, долой буржуазию, длящую войну, долой военную касту, ведущую войну, долой помещиков, питающих войну, — вылились в один внушительный и короткий удар с крейсера «Аврора» по Зимнему дворцу.
Когда этот выстрел, пробивший украшенную свинцовыми статуями и черными вазами крышу ненавистного дома, разорвался в опустевшей царской спальне с не остывшей еще постелью, где истерическую бессонницу коротал Керенский, кто мог предвидеть, что этот заключительный, казалось, голос революции, возвещающий войну дворцам и мир хижинам, прокатится из конца в конец по необъятной стране и, отдаваясь, как эхо, усиливаясь, множась, вырастая, взревет ураганом.
Кто ждал, что страна, только что бросившая оружие, вновь поднимет его, и поднимется класс на класс — бедняк на богата… Кто ждал, что из кучки корниловских офицеров возникнет огромная деникинская армия; что бунт чехословацких эшелонов охватит войной на тысячу верст все Поволжье и, перекинувшись в Сибирь, вырастет в монархию Колчака; что блокада охватит душным объятием Советскую страну и во всем мире на всех вновь издаваемых географических картах и глобусах шестая часть света будет обозначаться как пустое — незакрашенное — место без названия, обведенное жирной чертой…
Кто ждал, что Великороссия, отрезанная от морей, от хлебных губерний, от угля и нефти, голодная, нищая, в тифозном жару, не покорится, — стиснув зубы, снова и снова пошлет сынов своих на страшные битвы… Год тому назад народ бежал с фронта, страна как будто превратилась в безначальное анархическое болото, но это было неверно: в стране возникали могучие силы сцепления, над утробным бытием поднималась мечта о справедливости.
Появились необыкновенные люди, каких раньше не видывали, и о делах их с удивлением и страхом заговорили повсюду.
Изнутри Советскую страну потрясали мятежи.
Одновременно с восстанием в Ярославле (перекинувшимся в Муром, Арзамас, Ростов Великий и Рыбинск) в Москве взбунтовались «левые социалисты-революционеры».
Шестого июля двое из них, с подложной подписью Дзержинского на документах, пришли к германскому послу графу Мирбаху и во время разговора выстрелили в него и бросили бомбу.
Посол был убит последней пулей, попавшей ему в затылок в то время, когда он выбегал из комнаты.
Вечером в тот же день в районе Чистых прудов и Яузского бульвара появились вооруженные матросы и красноармейцы.
Они останавливали автомобили и прохожих, обыскивали, отбирали оружие и деньги и отводили в особняк Морозова в Трехсвятительском переулке, в штаб командующего войсками восстания.
Здесь уже сидел под арестом Феликс Дзержинский, который сам приехал в этот особняк в поисках убийцы Мирбаха.
Весь вечер и часть ночи происходили аресты.
Был захвачен телеграф.
Но приступать к решительным действиям против Кремля еще не решались.
Бунтовщиков было около двух тысяч, они расположились фронтом от Яузы до Чистых прудов.
Защитой Кремля в эту ночь служили телефоны да древние стены.
Войска стояли в лагерях на Ходынском поле, часть их была распущена по случаю кануна Ивана Купалы.
Настроение в Кремле становилось нервным.
Все же под утро удалось стянуть около восьмисот бойцов, три батареи и броневики; в семь утра войска пошли в наступление и разбили пушками особняк Морозова в Трехсвятительском переулке.
Было много шуму, но мало жертв, — «армия» левых эсеров бежала переулками, задними дворами в неизвестном направлении.
Ее командующий Попов, губастый юноша с сумасшедшими глазами, скрылся из Москвы.
Через год он появился у Махно начальником контрразведки и прославился изощренной жестокостью.
Мятеж был подавлен в Москве и на Волге.
Но мятеж таился повсюду: бунтовали против большевиков, против немцев, против белых.
Деревни шли на города и грабили их.
Города свергали Советскую власть.
Начиналась эпоха независимых республик, они вырастали и лопались, как дождевые грибы, иные можно было обскакать верхом от зари до зари.
Советская власть напрягала все усилия, чтобы овладеть анархией.
И в это время ей был нанесен страшный удар: тридцатого августа, после митинга на заводе Михельсона, за Бутырской заставой, «правая эсерка» Каплан (из организации человека с булавочкой-черепом) стреляла и тяжело ранила Ленина.
Тридцать первого на улицах Москвы видели отряд людей, одетых с головы до ног в черную кожу, — они двигались колонной посреди улицы, неся на двух древках знамя, на котором было написано одно слово: «террор»… День и ночь на заводах Москвы и Петрограда шли митинги.
Рабочие требовали самых решительных мер.
Пятого сентября московские и петроградские газеты вышли со зловещим заголовком:
КРАСНЫЙ ТЕРРОР
«…Предписывается всем Советам немедленно произвести аресты правых эсеров, представителей крупной буржуазии и офицерства, и держать их в качестве заложников… При попытке скрыться или поднять восстание — немедленно применить массовый расстрел безоговорочно… Нам необходимо немедленно и навсегда обеспечить наш тыл от белогвардейской сволочи… Ни малейшего промедления при применении массового террора…»
В городах в то время скудно давался свет, целые кварталы стояли темными.