Покорно благодарю за гостеприимство…
Не подавая руки, он пошел из комнаты.
Тогда Катя, всегда молчаливая, — «овечка», — почти крикнула, стиснув руки:
— Вадим, прошу тебя — подожди… (Он обернулся, подняв брови.) Вадим, ты сейчас не прав… (Щеки у нее вспыхнули.) С таким настроением, с такими мыслями жить нельзя…
— Вот как! — угрожающе проговорил Рощин.
— Поздравляю…
— Вадим, ты никогда не спрашивал меня, я не требовала, не вмешивалась в твои дела… Я тебе верила… Но пойми, Вадим, милый, то, что ты думаешь, — неверно.
Я давно, давно хотела сказать… Нужно делать что-то совсем другое… Не то, зачем ты приехал сюда… Сначала нужно понять… И только тогда, если ты уверен (опустив руки, от ужасного волнения она их все заламывала под столом)… если ты так уверен, что можешь взять это на свою совесть, — тогда иди, убивай…
— Катя! — зло, как от удара, крикнул Рощин.
— Прошу тебя замолчать!
— Нет!..
Я говорю так потому, что безумно тебя люблю… Ты не должен быть убийцей, не должен, не должен…
Тетькин, не смея кинуться ни к ней, ни к нему, повторял шепотом:
— Друзья мои, друзья мои, давайте поговорим, договоримся…
Но договориться было уже нельзя.
Все накипевшее в Рощине за последние месяцы взорвалось бешеной ненавистью.
Он стоял в дверях, вытянув шею, и глядел на Катю, показывая зубы.
— Ненавижу, — прошипел.
— К черту!..
С вашей любовью… Найдите себе жида… Большевичка… К черту!..
Он издал горлом тот же мучительный звук, как тогда в вагоне.
Вот-вот, казалось, он сорвется, будет беда… (Тетькин двинулся даже, чтобы загородить Катю.) Но Рощин медленно зажмурился и вышел…
Семен Красильников, сидя на лазаретной койке, хмуро слушал брата Алексея.
Гостинцы, присланные Матреной — сало, курятина, пироги, — лежали в ногах на койке.
Семен на них не глядел.
Был он худ, лицо нездоровое, небритое, волосы от долгого лежания свалялись, худы были ноги в желтых бязевых подштанниках.
Он перекатывал из руки в руку красное яичко.
Брат Алексей, загорелый, с золотистой бородкой, сидел на табуретке, расставив ноги в хороших сапогах, говорил приятно, ласково, а с каждым его словом сердце Семена отчуждалось.
— Крестьянская линия — само собой, браток, рабочие — само собой, — говорил Алексей.
— У нас на руднике
«Глубоком» сунулись рабочие в шахту — она затоплена, машины не работают, инженеры все разбежались.
А жрать надо, так или нет?
Рабочие все до одного ушли в Красную гвардию.
Их интересы, значит, углублять революцию. Так или нет?
А наша, крестьянская революция — всего шесть вершков чернозему.
Наше углубление — паши, сей, жни.
Верно я говорю?
Все пойдем воевать, а работать кто будет?
Бабы?
Им одним со скотиной дай бог справиться.
А земля любит уход, холю.
Вот как, браток.
Поедем домой, на своих харчах легче поправишься.
Мы теперь с землицей.
А рук нет.
Боронить, сеять, убирать, — разве мы одни с Матреной справимся?
Кабанов у нас теперь восемнадцать штук, коровешку вторую присмотрел.
На все нужны руки.
Алексей потащил из кармана шинели кисет с махоркой.
Семен кивком головы отказался курить: