Так неожиданно, в трех переходах от цели похода, армия оказалась в мешке.
Обманула и надежда на радушие Кубани.
Казаки, видимо, рассудили сами, без помощи «кадетов», разобраться в происходящем. Хутора по пути армии оказывались покинутыми, в каждой станице ждала засада, за гребнем каждого холма сторожил пулемет.
На что теперь могла рассчитывать Добровольческая армия?
На то ли, чтобы кубанские казаки, — выходцы с Украины, — или черкесы, вспоминавшие древнюю вражду к русским, или застрявшие на богатой Кубани эшелоны кавказской армии — вдруг запели бы вместе с золотопогонным офицерством и безусыми юнкерами:
«Так за Корнилова, за родину, за веру мы грянем дружное „ура!“.
Но это, только эту формулу, несъедобную и стертую, как царский двугривенный, и могла предложить Добровольческая армия и богатым казачьим станицам, насторожившимся — „а не время ли уже объявить свою, казачью, независимую республику?“, и иногородним, качнувшимся под красные знамена, чтобы драться за равенство прав на донские и кубанские земли и рыбные ловли, за станичные Советы…
Правда, в обозе за армией ехал знаменитейший агитатор, матрос Федор Баткин, кривоногий, черноватый мужчина в бушлате и бескозырке, с георгиевскими ленточками.
Много раз офицеры пытались его пристрелить в обозе как жида и красного сукина сына.
Но его охранял сам Корнилов, считавший, что знаменитый матрос Баткин вполне восполняет все недостатки по части идеологии в армии.
Когда главнокомандующему приходилось говорить перед народом (в станицах), он выпускал перед собой Баткина, и тот хитроумно доказывал поселянам, что Корнилов защищает революцию, а большевики, напротив, — контрреволюционеры, купленные немцами.
Сдаться армии было нельзя, — в плен в то время не брали.
Рассеяться — перебьют поодиночке.
Был даже план пробиться через астраханские степи на Волгу и уйти в Сибирь.
Но Корнилов настоял: продолжать поход на Екатеринодар, чтобы брать город штурмом.
От Кореневской армия свернула на юг и перешла с тяжелыми боями у станицы Усть-Лабинской реку Кубань, вздувшуюся и бурную в это время года.
Армия шла не останавливаясь, таща за собой обозы с большим количеством раненых.
Но все же она настолько была страшна и так больно огрызалась, что каждый раз кольцо красных войск разрывалось, пропуская ее.
Армия двигалась в направлении на Майкоп, обманывая противника, но, дойдя до станицы Филипповской, перешла реку Белую и круто повернула на запад, в тыл Екатеринодару.
Здесь, за Белой, в узком ущелье ее охватили большие силы красных.
Положение казалось безнадежным.
Розданы были винтовки легко раненным из обоза… Бой продолжался весь день.
Красные с высот били из пушек и мели пулеметами по переправам, по обозу, не давали подняться цепям.
Но в сумерки, когда растрепанные части добровольцев с последним, отчаянным усилием двинулись в контрнаступление, красные отхлынули с высот и пропустили корниловское войско на запад.
Произошло то же, что и раньше: победили военный опыт и сознание, что от исхода этого боя зависит жизнь.
Всю ночь кругом пылали станицы.
Погода портилась, дул северный ветер.
Небо заволокло непроглядными грядами туч.
Начался дождь и лил как из ведра всю ночь.
Пятнадцатого марта армия, двигавшаяся на Ново-Дмитровскую, увидела перед собой сплошные пространства воды и жидкой грязи.
Редкие холмы с колеями дорог пропадали в тумане, стлавшемся над землей.
Люди шли по колено в воде, телеги и пушки вязли по ступицу.
Валил мокрый снег, закрутилась небывалая вьюга.
Рощин вылез из товарного вагона, оправил винтовку и вещевой мешок. Оглянулся.
На путях шумели кучки солдат Варнавского полка… Тут были и шинели, и нагольные полушубки, и городские пальто, подпоясанные веревочками.
У многих — пулеметные ленты, гранаты, револьверы.
У кого — картуз, у кого — папаха на голове, у кого — отнятый у спекулянта котелок.
Топкую грязь месили рваные сапоги, валенки, ноги, обернутые тряпьем.
Сталкиваясь штыками, кричали:
«Вали, ребята, на митинг!
Сами разберемся!
Мало нас на убой гоняли!»
Возбуждение было по поводу, как всегда преувеличенных, слухов о поражении красных частей под Филипповской.
Кричали:
«У Корнилова пятьдесят тысяч кадетов, а на него по одному полку посылают на убой… Измена, ребята!
Тащи командира!»
На станционный двор, сейчас же за станцией переходящий в степь, задернутую дождевой мглой, сбегались бойцы.
В товарных вагонах с грохотом отъезжали двери, выскакивали одичавшие люди с винтовками, озабоченно бежали туда же, где над толпой свистел ветер в еще голых пирамидальных тополях и орали, кружились грачи.
Ораторы влезали на дерновую крышу погреба, вытягивая перед собой кулак — кричали:
«Товарищи, почему нас бьют корниловские банды?..